Я несколько лет работал во Франции и Швейцарии в обычных драматических театрах, после того как все это в Грузии «полетело». А потом мне присылали факсы из Москвы по полтора, по два метра: они повторяли, что я должен приехать сюда, что у меня будет мастерская и так далее, и будут условия. И Сергей Образцов сам лично просил меня вернуться. Он был глубокий старик, но голова очень хорошо работала у него. Я таким образом оказался в Москве. Но потом началось для меня непонятное. Я не мог вписаться в московскую театральную жизнь. Годы это 93–94‐й. Трудные очень – после счастливой Франции и Женевского озера.
ЮР Почему тебя привлекли марионетки?
РГ Не привлекали они меня. Чтобы я горел к ним какими-то симпатиями, идеями, такого у меня нет. И когда спрашивают об этом, все ожидают от меня какой-то нежности и умиления… На самом деле это для меня просто инструмент. Просто некуда было идти. В кино возврата я вообще не видел. Я не кокетничаю.
У нас был архитектор. Главный архитектор, двадцать лет он был[44]. Вы представляете – быть главным архитектором в Тбилиси? Он высокий был, похож на циркуль, и размахивал руками. Вот такой был человек. Реставрировали Тбилиси. Он остановил мою машину и говорит: «Что ты хочешь?» Я хотел маленькую мастерскую, откровенно говоря. Но он спросил это очень невежливо. Тональность, тембр – все было хамовато сказано. Я сказал ему, что я ничего от него не хочу. И переключил первую скорость, именно что на скате было. Он: «Подожди, подожди. А что хочешь?» – опять спрашивает. Видимо, у него были проблемы раздачи этих зданий. А там побеждали рестораны. И он уже заинтересован был немножко окультурить город. Я говорю, что хочу маленькое что-то. Он сказал: «Для чего?» Я сказал (клянусь, я это слово вообще не знал): «Я открою марионеточный театр». Газанул и уехал. После этого мне позвонили и дали это здание.
До тех пор я очень мало чего знал о марионетках. И учился я этому делу у петербуржских старушек и старичков, которые осторожно мне открывали свои двери на цепочке. И я долго доказывал со своим акцентом, что я хороший человек, что меня интересуют куклы. Они меня впускали и говорили, что знали об этом. За что я им очень благодарен, и Петербургу. В этом смысле я петербуржец.
А потом – «Травиата». Это авантюра была. Как мог я застраховаться на первой постановке? К какому драматургу обратиться? Конечно, к Дюма. Это сработает: она любит, у нее чахотка, он хороший. И папа приезжает. И все есть. И успех. И это сработает, и все будут думать, чем кончится. Когда я услышал аплодисменты, я очень был удивлен. И когда мне сказали, что некоторые плакали… Так я попал в плен своей глупости.
На Западе я работал с живыми, в основном очень хорошими актерами Питера Брука[45]. Но здесь почему-то несерьезно относились ко мне, и потом еще очень трудно в театре с живыми актерами. Интриги… Они ведь как дети, понимаете? Их надо все время ласкать. Я-то умею ласкать, но там есть очень коварное место: не переласкать. И потом, если я вас буду ласкать, то другому это неприятно. И еще сложность – надо уметь пить. Я умею, конечно, но не с ними.
ЮР Каким образом ты пришел к спектаклю про Сталинградскую битву? Мне казалось, эта тема трудно поддается сценическому воплощению. Как ты осмелился?
РГ О «Сталинграде» – так было. Я каждый раз это говорю и каждый раз вру, потому что сам не знаю, как это возникло. Мы с женой ехали в Москву. Поезда «Париж – Москва» уже не было. Это ужасно. Почему нет самого естественного и красивого маршрута для русской железной дороги? И пришлось ехать из Брюсселя. Но там по северу надо проехать, через Нормандию. А это совпало с пятидесятилетием, когда мир отмечал начало второго фронта в городе, где они высадились. И там маленькая старая площадь, как полагается в провинции, с флагами победителей. Одного флага не хватало – той большой страны, которая взяла на себя самое тяжелое бремя …
И мне показалось, что настало время делать спектакль о Сталинграде. Поскольку это самая неслыханная, самая большая кровавая битва за ХХ век. А можно сказать, что и за всю историю человечества. Если вообразить пространство, на котором шла Сталинградская битва, то окажется, что исчезли понятия «километр», «сто метров», и даже «метр» исчез. Боролись за сантиметры…
Немножко было двойственное чувство. Я никогда не был патриотом Советского Союза. Я как-то прожил параллельно, и мы друг друга не беспокоили особенно. Не задевали. Я чувствовал, что страна сильная, мощная. Я как-то спрятался от нее. Ничего это во мне не вызвало, ни протеста, ничего такого. А потом опять сдуру: что ты будешь ставить? Наверное, это ты спросил, Юра, и спровоцировал. А чтобы тебя шокировать, наверное, мы были «в трехстах граммах», я сказал: «Сталинградскую битву». А потом пришлось отдуваться.
Дорогой Юра, ты спрашиваешь, почему я делаю это, этот спектакль? Открываю тайну: я был Героем Советского Союза пятикратно, как Леонид Ильич.