Особенно один мне запомнился, очень мощно прошел почему-то у нас симпозиум психиатров мира. У нас был красный профессор Зурабашвили[46]. Это маленький человек с большой головой и большими усами, морж настоящий. Чудовищная энергия. Он считался психиатром-академиком. У каждой республики по такому есть. Этот Зурабашвили страдал всемирной славой, как и полагается, может, и Нобелевской премией, как все шестидесятники. Но он был старше нас. Свой юбилей он – кахетинец – справлял в Кахетии. Он разослал приглашения во все страны мира, в том числе в Австрию, где, как известно, был Фрейд, Юнг когда-то творил. Представляете, в Австрию приходит приглашение на симпозиум психиатров и юбилей Зурабашвили? Подумайте немножко об этом! Это очень интересно увидеть. У меня так ёкнуло, когда он мне сказал.
Австрийская школа там была представлена и швейцарская школа. Очень серьезная – это юнговское направление. Были там представлены французы. С ними еще понятнее: то есть вино хотя бы есть. Ну, американцы, естественно. И москвичи. Этих я не считаю серьезными, потому что они знают, куда едут, и к кому едут, и зачем едут. И они все отправились в Кахетию. Человек пятьсот психиатров.
А дальше – великая сцена, по-моему. Величавее ничего Советский Союз не сделал. Ни «Броненосец “Потемкин”», ничего, по крайней мере, я не вижу. На передней арбе сидит Зурабашвили. Сзади идет арба, ну, конечно, как и полагается, великой России, психиатры российские. А потом идет австрийская школа – армия, Фрейды с Юнгами… И дальше так, так, так. Ну американцев немножко обидели – они не то шестые, не то седьмые. Но все так радостно: Кахетия, виноград, урожай, стрекозы, жарко – как Прованс. Люди добрые, улыбаются. Все снимают шапки перед великим стариком. Такое случилось, и это вершина нашего советского мышления, единения. И вообще, лучшего памятника нашему строю я не вижу. Психиатры – пятьсот человек – едут на арбах.
ЮР На самом деле это было очень полезно, потому что люди знакомились, дружили, оставались эти связи на всю жизнь. И, собственно, на этих связях строились отношения. А как ты оцениваешь сегодняшние отношения Грузии и России? Что произошло?
РГ Мой дорогой, а как это должно случиться? Как ты думаешь? Вот есть Турция – серьезнейшая страна. По валу, кажется, за ФРГ идет. Вот Достоевский – во всем гений, абсолютно. В 91‐м, когда мыло исчезло, помните, в дневниках у Достоевского есть, что турки пусть нам выделывают мыло. Не могу в Москве достать мыло. Вдруг завалили Москву мылом, турецкое мыло. Предугадал человек, что этим кончится. Ну, понимаешь, Юра, наверное, мы должны ваших специалистов спросить. Но живую жизнь не остановить.
ЮР Почему произошло это охлаждение? Почему?
РГ С нашей стороны никаких охлаждений нету. Ничего нету просто. Как мы можем охладиться или потеплеть, когда Россия, великий сосед, сам сейчас в драматургии находится в сложнейшей, мирового класса. Что можем мы делать? Какая у нас позиция? Мы можем только кивать головой и радоваться вместе с вами.
ЮР Как вы эту драматургию воспринимаете?
РГ Я не буду кривить душой. Я хочу каких-то человеческих… Раз я сказал слово «человеческих», я, естественно… Я вас не унижаю, и вы меня. Тогда мы оба – люди.
Я уверяю вас: в России тоже есть потери, хотя в жизни этого гиганта это не отобразится никак. Но, конечно, лучше было бы нам торговаться. Если вы придете на тбилисские базары, там с гордостью написано – «русские». Русская свеча для машины, русский топор хотя бы, распредвалы. Они больше на тридцать процентов стоят. Вот о чем надо думать. Надо присылать этот распредвал. Вот и наладятся отношения. А мы возьмем свое вином, сколько нам полагается, это будет наше.
Война, мне кажется, извините, что я тронул эту тему, как инструмент – устарела. Она устарела, ее нету уже. «Война» – это слово надо отложить в историю. А здесь пришло новое слово – «катастрофа». Война ушла. Есть катастрофа. Так что с этим мы должны не примириться, а знать. Новые инструменты нужны. Эти слова старые. Ни одно не годится. Дезинформируют нас, и нам плохо. Война расползалась по мелким кусочкам. Вот в Тбилиси была война, на улице, на каком-то отрезке улицы. Настоящая война была: и танки были, и БТР, и артиллерия, все работало. И разрушали.
ЮР На Руставели. Я помню. Был там[47].
РГ Да, на Руставели. И там же рядышком, уже у памятника Руставели, кто-то покупал туфли. Вот какая-то странная война пошла. По миру троллейбус ходит, а где-то происходит война. Мы привыкли к этому.
Сейчас насчет отношений в культурном плане. Никуда мы друг от друга не убежим, если и вы, и мы останемся культурными. Мы встретимся во Франции, в Китае, на Филиппинах и сразу друг друга поймем.
ЮР Резо, дорогой! Тебе не кажется, что мы очень серьезно стали жить? Натужно. И знаки этой жизни появляются на улицах городов в виде истуканов из прошлого. Такая имперская бронзовая угроза. И на этом фоне ты делаешь свои крохотные обаятельные памятники.
РГ Один лучше другого.