Третьим будешь. Разговоры в Конюшне полностью

ИД Я читал много. И «В круге первом», и «Август 14‐го», «Раковый корпус». Это было давно, 69-й, 70-й, 71‐й годы, когда еще диссидентство было и когда их сильно притесняли, гоняли. А потом на эту компанию настучали в КГБ. Я знаю кто…

И когда это гадостное произошло, я помню, лег в доме 13, у меня там была мастерская, в ванну, вот так ноги высунул и задремал.

ЮР Всухую, без воды?

ИД Да, без воды, я в одежде лег. Почему в ванну? Ну, причуда. Как задремал, мне кто-то по ноге стучит. Я глянул, это из 46‐го отделения милиционер и еще с ним один мужик. «Иван, вот с тобой товарищ хочет поговорить…» А я уже знал, что это дело закрутилось нехорошее.

Я смекнул, кто этот человек и из какой конторы пришел. Он спрашивает: «А литературу она вам давала читать?» Я говорю: «Вы знаете, она мне подарила книгу». – «Какую?» – «“Собрание икон Корина”». Она у меня есть до сих пор, эта книга, даже с портретом Аиды. А больше ничего. И все. Хотя бывало, какие-то листочки я прятал на чердаках, чтоб их не нашли при обысках.

Решительно, существуют два (как минимум) Жутовских. Один Боба – как ласково называют его близкие – всеобщий друг и выручатель, блестящий рассказчик и балагур. Другой – Борис – серьезный художник, начавший свою карьеру с падения в глазах малокультурной общественности после истерики Хрущёва у автопортрета Жутовского на выставке МОСХа в Манеже.

«Абстракционисты! Пидарасы!» – волновался Никита Сергеевич не без основания, ибо чувствовал, что был прав только на половину (первую) формулировки.

Сохранив за собой звание, присвоенное ему генсеком, Борис взялся проявить себя в разных (но всегда жутовских) жанрах и стилях. И делал это не потому, что жаждал нового признания очередного первого лица. Ему всегда было тесно вне себя. А внутри просторно и широко, поскольку там его пространство. Но самого Жутовского в этом пространстве может и не оказаться.

ЮР Боба! Расскажи сразу нам историю, связанную с автопортретом, с выставкой в Манеже и с Хрущёвым.

БЖ Ладно, хотя я рассказывал ее уже не раз. Было такое странное время: весна, свобода. Все решили, что по-настоящему. И мы стали выставки делать, много.

ЮР Нет, ты прямо сразу говори: это было на выставке в Манеже.

БЖ Да. В 62‐м году мы устроили сначала выставку на Большой Коммунистической улице, которая была всего три дня[56]. А в это время шла выставка в Манеже[57]. И нас вытащили на эту выставку, под приход премьера, чтобы как бы расправиться и с теми, кто был в кругу МОСХа.

ЮР Официального искусства.

БЖ Официального искусства, но плохие с точки зрения власти. Ну и мы тут пристегнулись заодно, как бы выскочили на свою голову.

ЮР Мы – это кто?

БЖ Мы – это студия Белютина[58].

ЮР Это то, что называлось в те времена андеграундом, да?

БЖ Ну, в общем, да. Это была студия Белютина и еще несколько ребят, которые участвовали с нами в этой выставке. Эрнст Неизвестный, Володя Янкилевский, Юрий Соболев. И всех нас вытащили в Манеж.

ЮР И вот висите вы в Манеже…

БЖ Ночь мы вешали работы в Манеже, наивные, мило думая, что вот сейчас приедет барин, барин рассудит, увидит, даст премию, и нас примут в МОСХ, это была главная мысль. Нас примут в МОСХ и наконец признают, ля-ля. А барин, значит, внизу очень сильно разъярился, когда смотрел официальную экспозицию. А мы были наверху, на втором этаже, где теперь кафе.

Он стал подниматься к нам по лестнице, а там место узенькое такое, гэбэшники говорят: «Стойте так, не туда, не сюда». За спиной каждого стоят. Входит, обнял первых двух впереди стоящих, это оказались я и Вова Шорц. И говорит: «Ну пошли, показывайте мне, что вы тут творите. Вот они говорят, что это плохо, но я им не верю».

ЮР Кто это «они»?