БЖ Они, ну, Политбюро, руководители Союзов, одни, другие, цвет интеллигенции как бы. Ну и мы входим в это помещение. Император посмотрел на первую попавшую ему на глаза работу и помалиновел до невероятия. Начался крик. «Это что такое?! Кто это? Кто это!» Читает – Жутовский. Ну, я и встал перед ним, как лист перед травой, первый. Страшно, конечно, черт-те как. И начался ор. «Что вы нарисовали?! Что это такое?! Такие молодые, вас надо на лесоповал».
ЮР Очень неплохо.
БЖ Я говорю: «А я, Никита Сергеевич, валил лес-то». – «Ну-ка», – это он протягивает ручку. Ну, я пожал, мне тридцать, а ему семьдесят. А ручка мягонькая, ножки маленькие. «А это что же?» – «Да автопортрет». – «А вот у меня есть знакомый хороший художник Лактионов, вот он нарисовал автопортрет. И ежели в фанере вырезать дырку и приложить к автопортрету Лактионова, то сразу будет видно, что это лицо. А если вырезать дырку и приложить к твоему автопортрету, вот этому…»
ЮР Что получится?
БЖ «…То получится, – он так поглядел, – жопа».
Потом он пошел дальше других ребят костить. Ну а мы повесили экспозицию таким образом, что не персонально каждый художник висел, а общую экспозицию. У меня там висело четыре картины. И так случилось, что он на всех четырех…
ЮР То есть у тебя возникли с ним отношения?
БЖ У меня возникли явные отношения.
ЮР Скажи, Боба, а как дальше они развивались, или на этом они закончились?
БЖ Нет, не закончились. В то время моя жена работала в АПН, а у нее работала, в ее редакции, внучка Хрущёва Юля. И у меня к деду возникло сочувствие. Не сразу, потом, после 64‐го года, когда снесли его. Сидел он на даче под охраной, выезжать в город нельзя, словом, она рассказывала, как он там живет печально. Мне его стало жалко, и я ему стал подарочки посылать ко дню рождения. То книжечку, тогда вышел «Прометей»[59] первый номер, хорошее было издание. Потом картиночку такую нарисовал, она меня только просила: «Ты никаких абстракций сложных не посылай, что-нибудь попроще». Ну, я ему послал такую картиночку, иллюстрацию детскую, «медведя лет пяти-шести учили, как себя вести». Стихи Маршака такие.
ЮР Большинство художников андеграунда, которые впоследствии стали знаменитыми и сейчас составляют славу российского искусства, зарабатывали на жизнь тем, что работали иллюстраторами, в основном детских книжек.
БЖ Ну да, это был хлеб просто, понимаешь. Зарабатывались деньги на жизнь.
И вот так я посылал. А он в ответ, как бы с благодарностью за эти подарочки, присылал мне всякие воспоминания маленькие. Ну, например, он однажды передал мне, что всю эту историю в Манеже и вообще расправу с интеллигенцией затеял Леонид Фёдорович Ильичёв, который был секретарем ЦК партии, а ему хотелось стать членом Политбюро. И для этого была затеяна вся эта гигантская травля и перемалывание всех.
ЮР Этот партийный чиновник был такой немалой фигурой в московской культуре потому, что даже «Заставу Ильича» – знаковый фильм Хуциева, который он задержал, стали называть «Заставой Ильичёва».
БЖ Ну да, Никита орал на Хуциева: «Как же это, у тебя в фильме отец младше сына. Это же не бывает».
ЮР Я согласен с Никитой Сергеевичем. В жизни это случается редко. Это было заочное общение, или ты виделся с ним?
БЖ В 70‐м году вдруг он позвонил и пригласил к себе на день рождения. И мы к нему поехали и провели с ним часов шесть вместе. Гуляли, ходили, разговаривали, целый альбом есть по этому поводу. Есть и карточка, где мы с ним сидим. Это Серёжа Хрущёв[60], который попозже приехал, снял нас. И много разговоров было, интересных на самом деле. Тогда вышли его «Воспоминания», и весь мир об этом кричал, а наша власть утверждала, что это все вранье, не его воспоминания. Он же опубликовал в печати, если не ошибаюсь, такое заявление о том, что он не передавал[61]. И мне дико хотелось узнать, так это или не так.
ЮР Ну теперь-то мы знаем, что это его воспоминания.
БЖ Ну да, его были воспоминания. И он повторял их слово в слово, как в книжке, то есть это были наговоренные тексты.
ЮР Боб, а как ты реализовался в то время? Рисовал иллюстрации для заработка, как все, и одновременно занимался тем, чем хотел заниматься?
БЖ Обязательно.
ЮР А свою замечательную «стену», мемориал своей собственной жизни, ты затеял тогда или позже?
БЖ Был 80‐й – 82‐й год. Это было безумно мрачное, глухое брежневское время. К тому моменту я сделал около двух тысяч картин. И они все стояли никому не нужные. Хотелось придумать что-нибудь такое бесконечно многодельное, что не занимало бы много места. Потом я сообразил – мне пятьдесят лет, и я решил сделать себе подарок. И я как бы разрабатывал и придумывал эту картиночку.
Значит, придумана такая картинка: два блока – пятьдесят ячеек. В них пять серий по десять работ. Все перемешаны потом в композиции.
ЮР А что за серии?