Он спросил меня: «Ну, что у вас в стране происходит?» Я сказал: «Плохо все, очень плохо. Наступает безграмотность и дикость». Которые аукнулись. Это общее разрушение. Он сказал: «Вы знаете, нам, как когда-то всем людям, которые чего-то заслужили при советской власти, раздавали участки на Красной Пахре. Я поехал и встретил лесничего. Он мне показал участок, весь заросший кустарником. Осина в лучшем случае. Я его спросил, что это за ужас? А лесничий сказал, что здесь был сосновый бор, а потом это вырубили. Лесничий сказал, что вон там сосенка пробивается, вот березка растет, вот дубок. Они вырастут, и может быть, это не метафора, еще раз здесь будет бор. Но если второй раз вырубить, то уже никогда бора не будет, будет одна осина».
Ромм после этого мне сказал: «Вы четыре раза вырубали». Четыре. А ты спрашиваешь о причине, как это могло у нас произойти. Мы были вырублены первый раз при царизме, когда было истреблено все лучшее, что было в грузинской мысли и философии, и была русифицирована вся Грузия.
Потом когда грузинская церковь была превращена в епархию русской администрации. Кстати говоря, грузинская церковь в два раза старше русской по рангу и по сану, потому что мы христиане с 330‐х годов, а не с 900‐х годов, да.
Духовенство было уничтожено, служба перешла на русский язык. Библии, которые были переведены еще в то время, когда в России поклонялись идолам, были уничтожены. Это один слой.
Другой слой был уничтожен после революции, когда пришли большевики и искоренили уже все остатки интеллигенции потому, что Сталин прекрасно знал, с кем имеет дело и кого надо уничтожать. И одиннадцать процентов населения он уничтожил выборочно.
Третий раз мы были уничтожены, когда Берия погнал на войну около шестисот тысяч молодых людей в Грузии при населении, не достигавшем тогда еще трех с половиной миллионов. По-моему, так. Ну, не говоря о 37‐м годе, который вообще доконал. Питательных соков осталось в народе очень мало.
ЮР Та же самая ситуация и в России.
ОИ Да, ну боже мой, я же сейчас не спрашиваю, почему исчезла Москва Гиляровского. Я прекрасно понимаю. А почему ты мне такие наивные вопросы задаешь? Ты же прекрасно знаешь ответ.
ЮР Да, это правильно. А теперь скажи мне не про вырубки. Сколько ты уже во Франции живешь?
ОИ Ну, я когда снимаю картину, живу во Франции. Как не снимаю, так я домой. Поэтому без перерыва если считать, то получится в течение десяти лет – четыре года.
ЮР То есть ты считаешь, что твое пребывание во Франции не разрушает вот этот самый бор, который должен вырасти в Грузии или в России?
ОИ Знаешь, какая вещь: я не могу не работать. Нашей функцией является все-таки делать то дело, которое ты можешь и умеешь делать, а не коптить небо своим присутствием. А раз ты делаешь дело, то находишься в общении с каким-то количеством людей. Поэтому дело определяет и твою функцию на этом свете. Ну что тебе лучше: чтобы я сидел и работал, как это делали московские диссиденты, печником или чтобы я снимал картины?
ЮР Чтобы снимал картины.
ОИ Ну вот. Этого нельзя в этой стране. Что я могу поделать?
ЮР Как ты выживаешь в этой стране, скажи, Отар?
ОИ Ну как выживаю? Так и выживаю. Дело в том, что школа существования в сфере, подверженной влиянию традиционной советской бюрократии, нам дала хотя бы такое важное оружие, как умение донести чашу до зрителя, не пролив ее, скажем так. Несмотря на то что тебя подталкивают под локоть со всех сторон в любой системе, в любом государстве, при любом строе.
Когда создается произведение искусства, всегда бывает очень трудно. Это входит в сферу нашей нормальной работы. Поэтому я так существовал здесь, в Союзе, в трудные времена. Но потом, увы, глава Госкино господин Ермаш[73] раскусил мой номер, и он уже не проходил. Я остановился на восемь лет, и уже дальше терпеть не мог.
ЮР А каков круг людей, которые существуют во Франции вокруг тебя?
ОИ К сожалению, с кругом людей гораздо хуже. Дело в том, что таких товарищей, какие у меня есть в Тбилиси и какие у меня есть в России, здесь у меня нет. У них нет культуры товарищества. Дело в том, что мы еще проехались на шлейфе, как говорил Параджанов, предыдущего поколения. И чем-то мы еще помазаны, поэтому мы еще о чем-то помним, о том, что совершенно отлично от воспоминаний грядущего поколения или уже повзрослевшего. Общность воспоминаний, она и создает товарищество. Поэтому у меня не может возникнуть серьезных связей.
ЮР В Париже ведь много и новой, и старой эмиграции.
ОИ Нет, я общался только с теми приятелями, которые отсюда уехали и которых я считал достойными людьми. Их было немного. Это был Виктор Некрасов. Бродский. Войнович. Да, Войнович.
ЮР Все?