ОИ Я иду в бар куда-нибудь.
ЮР А что тебя подвинуло заниматься документальным кино во Франции?
ОИ А я никогда не делаю различия между документальным кино и не документальным. Каждые два куска, которые склеены, склеены тенденциозно. Каждая выбранная точка выбрана тенденциозно, и никакого документа в этом нет, это такой же фильм, как и другой. Просто сделанный на другом материале не при помощи актеров, которые разыгрывают какой-то сценарий, а при помощи людей, которые что-то прожили, и ты их пытаешься заставить повторить прожитое.
ЮР А как ты относишься, скажем, к признанию, к славе, если она есть? Нужны они тебе?
ОИ Не знаю, это все игры вокруг профессии, которым ты вынужден подчиняться, а в принципе очень неприятно, когда к тебе вдруг подходит незнакомый человек и считает себя вправе с тобой заговорить, потому что ты стал лицом публичным.
Думаю, актеры раньше носили маску на сцене, а сейчас носят маску в жизни, потому что боятся быть узнанными, несчастные. К ним пристают на улице, это очень неприятная вещь, наверное. А те, которые пляшут и поют, Майкл Джексон там, он ходил с телохранителями и ездил в каких-то бронированных машинах. Ну разве это жизнь? Это все мешает, это все плохо.
ЮР А то, что актеры включаются в политическую игру, это что такое?
ОИ А это такая природа, я так думаю. Ну известно, что в театре все ненавидят друг друга, хотя очень любезные. И это такая природа, такая детская игра актеров. А чтобы еще больше расширить круг, они занимаются тем, что к их профессии не имеет отношения. Кстати говоря, это очень опасно, потому что в этой молодой и становящейся демократии очень опасны непрофессионалы. Я, например, стараюсь не заниматься политикой, совсем не заниматься. Потому что я считаю, что это очень большая ответственность и серьезная профессия.
ЮР Вот мы как-то с тобой говорили о Ростроповиче, помнишь?
ОИ А, ну есть люди, которые хотели бы, скажем, разрушить Берлинскую стенку, Ростропович тут как тут, на быстром самолете прилетает, садится под стенку и играет на виолончели. Происходит там что-то у Белого дома, он тут же откуда-то прилетает и появляется у Белого дома[75]. Он, видимо, уверен в том, что своим присутствием преклоняет чашу весов в ту или иную сторону. Это немножко по-детски преувеличенно, но симпатично.
И потом, я совсем не уверен, что тот или иной политический деятель достоин того, чтобы перед ним преклонялись, или то или иное политическое течение достойно того, чтобы некритически следовать ему. По-моему, эта страна должна была бы уже давно научиться тому, что этого делать нельзя.
Потому что вступать в партию – это то же самое, что вступать в банду. А банда, она существует по своим правилам, ей надо подчиняться. Это все-таки немножко воровская малина, скажем так. А люди очень боятся быть независимыми и свободными и поэтому вступают все время в какие-то компании, в какие-то банды, все вместе орут, все вместе кричат, и потом банда их поддерживает, банда их кормит, банда их прикрывает. Это от бессилия, от одиночества, от страха происходит.
Поэтому я все-таки считаю, что если уж требовать невозможное от каждого человека (а невозможное надо требовать!), то лучше каждому быть независимым и не бояться менять свое мнение.
ЮР Менять?
ОИ Менять, менять, да. Вот сегодня думаю так, а завтра уже не думаю так, потому что вчера ошибся, извините. А сказать, что завтра буду думать так, и послезавтра, и всю жизнь, и клянусь, и посвящаюсь там, я не знаю, в коммунисты, в масоны и во что хочешь, – по-моему, неправильно.
Если ты уже в это не веришь и думаешь, что это ошибочно, то самое хорошее – в этом самому себе признаться и сказать, что, извините, я вчера ошибся. Нравственно это будет гораздо в большей степени, чем сказать, что, знаете, я думаю про себя, что ошибаюсь, но это безнравственно – менять мнение, поэтому я его менять не буду.