ЮР Любая война должна оставить после себя неимоверно возросшую массу ненависти.
СК Я спросил однажды Приставкина[78]: «Что, с вашей точки зрения, главный итог афганской и чеченской войн?» А он ответил: «Я могу говорить как писатель, а могу говорить как председатель Комиссии по помилованию. Вам что более интересно?» Я подумал и сказал: «Как председатель Комиссии по помилованию». Он говорит: «Как председатель Комиссии по помилованию отвечаю вам следующее: сейчас у меня каждый четвертый, которого я рассматриваю, “афганец”. А скоро у меня каждый третий будет – человек с этой войны». И дальше он сказал: «Отравлены так, что будут стрелять и убивать. А потом все будут приходить в эту комиссию: приговорен таким-то к такой-то мере, просим вас…»
Я был на чеченской войне и скажу, что чеченцев это мало изменит.
ЮР В каком смысле?
СК Психологически. Ну да, они давно уже сжались. Они помнят депортацию 44‐го года, это народ, обладающий, в отличие от нас, русских, исторической памятью.
ЮР Расскажите, за что вы сели.
АР Серёжа Ковалёв – за «Хронику текущих событий»[79], известный бюллетень самиздата. То есть в чистом виде за информацию о нарушениях прав человека.
Давай расскажу свою историю про 85‐й год. Это чудная была история. Я ее помню как наяву. Значит, огромный барак, я закосил и не пошел на работу, ну устал, не могу, на бетоне несколько дней. Это было под Вяткой, в последнем из моих пяти лагерей.
ЮР Ну вы оба от звонка до звонка отсидели?
АР Да, конечно. Только что у меня четыре, а у него семь плюс три[80]. Что существенная разница.
ЮР Ты, Серёжа, в Вятке тоже был?
СК Нет. Я сидел в Перми, потом тюремный срок досиживал недалеко от Казани. А потом уж был на Колыме в ссылке.
АР А меня возили все время, потому что считалось, что я оказываю дурное воздействие.
СК Как это пишут в их документах – «оказывал отрицательное влияние на отрицательную часть осýжденных».
АР Они говорят про осужденных, а я все время оказывал на себя самого отрицательное влияние, и меня все время возили по лагерям. Пять лагерей за четыре года – это довольно много, в разных концах страны. И кончал я свой последний срок в Кирово-Чепецке. Это такой городок в скольких-то километрах от Вятки, значит, от Кирова.
Там была такая история. Таскал, таскал я этот бетон паршивый, надоело мне таскать. Не помню, может, правда заболел, а может, закосил, не буду врать. Короче говоря, все на работе, а я один лежу в бараке на сто сорок человек. И вдруг входит пьяный опер, подкумок. Он не кум был, а заместитель начальника оперчасти – подкумок, человек по кличке Миша Фонарик.
Он был всегда пьяный, ходил в шароварах почему-то и в тренировочном костюме. Он спрашивает: «Рогинский, что лежишь?» – «Болен, – говорю, – гражданин начальник». – «Справка есть?» – «Всё есть». Он говорит: «Рогинский, помоги». – «А что помогать-то, гражданин начальник?»
Вижу, что пьяный, ясно, что никакой провокации быть не может. Он говорит: «Пойдем со мной в ленинскую комнату». В каждом бараке места не хватает для людей, там люди, как свиньи живут последние. Но ленинская комната, где политзанятия проводятся, – это святое. Ладно, иду в ленинскую комнату за ним следом, он в своих штанах, говорит: «Слушай, понимаешь, мне сейчас на стул не влезть».
Я понимаю: пьяный, ну не влезть. Он мне: «Сними, пожалуйста». – «Что снять?» – «Вот это…» Я говорю: «Что это, не понимаю». – «Ну, вот это сними, Рогинский, я тебя прошу. Ну, человек же ты, сними». А это висел «Моральный кодекс строителя коммунизма». Я говорю: «Как снять?» – «Сними!» – «Зачем?» – «Я тебе говорю, сними».
Я растерялся: «Так все же гладко там, ну рамка, все чистенько, покрасили недавно». – «Сними». Я поднимаюсь на стул, снимаю и говорю: «Все ж таки, Миш, ты мне скажи, почему?» – «Устарело!»
Взял и пьяно ушел из барака. И тут я понял, что что-то произошло.
ЮР А ты ничего не знал?
АР Нет, ну какой-то Горбач пришел к власти, один хмырь сменил другого хмыря, ну какое мне дело, ты пойми. Какое нам дело во всех этих фамилиях разбираться. Ну начальники там какие-то сменяют друг друга, мало ли чего как.
И тут вдруг – «Устарело».
ЮР Вот истинное изменение состояния души.
АР Тут я понял – что-то произошло. Немедленно левое письмо закинул на волю – давайте, мол, объясняйте, что, почему и как. Потому что по газетам я, честно говоря, ничего не мог понять.
Все говорят, что надо уметь читать газеты эти коммунячьи, знаешь, да, между строк. А я так и не научился. Поэтому я по газетам так и не мог…
ЮР Ну да, там по некрологам надо было читать, по ряду подписей.
АР И кто там у кого председатель похоронной комиссии… Не мог я ничего понять. Но тут я понял: если мне Миша Бабин, по кличке Фонарик, мой подкумок родной, говорит, что устарело, значит, что-то происходит.