ЮР Ну, у партии был институт подготовки кадров.
СК Да, и заведомо были разумные, толковые люди, которые умели что-то конкретно решать. Но оказалось, что нет чистых специалистов. Что каждый из них замазан в идеологии, что каждый из них имеет свой интерес и свои связи, за которые надо отвечать и которые, так сказать, над ним довлеют.
ЮР Ты не согласен, Арсений?
АР Нет, я абсолютно согласен. Я просто думаю, что Серёжа пошел по легкому пути. Дело в том, мне кажется, что есть кусок, который легко проанализировать: 89‐й, 90‐й и 91‐й даже, и есть кусочек, на котором мы все равно с тобой споткнемся.
ЮР Это?
АР 93‐й. Ну, понятно, сентябрь – октябрь[86]. У каждого своя дорога из этого кусочка. Мы с Серёжей прожили эти дни вместе и абсолютно одинаково отнеслись. Ну вот абсолютно, не было вообще ни секунды разнобоя.
Мы были около Белого дома, когда прорвали заслоны и эта коммунячья толпа окружила Белый дом. И когда бежали эти милиционеры побитые, мы всё видели своими глазами.
И потом мы стояли на Садовом кольце, на углу Калининского, когда мимо нас проходила торжественная толпа, счастливая такая, с розами, со словами «Банду Ельцина под суд» и «Янки, убирайтесь», поскольку это было рядом с американским посольством.
Но потом, после этого, был следующий день. И, понимаешь, вот у меня нет ни секунды сомнения в праведности, например, моей позиции, тут уж каждый за себя отвечает.
ЮР Ты можешь определить эту позицию?
АР Да, могу определить. Я сказал бы так – я в эту минуту был солидарен со всенародно избранным Президентом Российской Федерации.
Третьего числа у меня не было никаких сомнений по поводу него. Более того, у меня не было никаких сомнений по поводу того, что это надо остановить. Было страшное ощущение, что по городу идет толпа погромщиков и что мы возвращаемся в неизвестно какое позапрошлое.
Потом наступил день 4‐го, когда была реализация моего… как сказать, это не страх, что-то другое. Материализация ужаса. Ну, когда стоял этот танк и палил по Белому дому. То, что я увидел уже все-таки по телевизору, рядом я не был в эту минуту. Потом я подошел, но это уже не имеет значения. И вот в эту секунду я споткнулся. Я не могу найти в своем длинном, довольно стройном, выстроенном жизнью мировоззрении места этому дню. Все понимаю, а этот кусок дня не понимаю. Мне кажется, что это был какой-то момент, который не втыкается в линию.
Всю жизнь по линии ходишь, только чтобы в дерьмо не вляпаться, ни налево, ни направо, понимаешь? И 4 октября, черт побери, когда они долбали по Белому дому, у меня не было комплекса вины, не было. В эту секунду, я помню, я сидел у телевизора и не комплексовал. Комплексовать я начал позже. И на самом деле, это во мне не кончилось и до сегодняшнего дня.
И сегодня я не могу понять, так ли я логичен даже внутри своей жизни, когда вот так запросто вычеркиваю этот эпизод и становлюсь на сторону этого танка. Понимаете, да? Потому что, если я не осудил, значит, я был в танке. Логика здесь проста, такая только и может быть. И надо разобраться.
СК О, Арсений, это очень сложный разговор. А у меня впечатление, что я и до сих пор не ощущаю комплекса вины. Хотя я точно знаю, что сегодняшнего Ельцина сделал октябрь 93‐го года.
АР А я даже не понимаю этого.
СК И мы с тобой восприняли этот октябрь так: это было явное нарушение Конституции, явное нарушение закона. Но это было вынужденное нарушение закона ради того, чтобы все принципы права и конституционного порядка не были нарушены. Это был трагический и сознательный шаг лица, гарантирующего правопорядок в стране, и этим шагом была предотвращена гражданская война.
ЮР То есть гораздо большая катастрофа.
СК Гораздо большая катастрофа.
Есть общий принцип права. Можно нарушить закон, если это нарушение закона предотвращает куда более тяжкое по последствиям нарушение другого закона. Таков был мой подход, и я до сих пор его держусь. Но, понимаешь, может быть, это был подход про другого человека… Это был подход, так сказать, про нас с тобой.
АР И про Юрку тоже.
СК Да, конечно. А подход реально действовавшего тогда политика был совершенно другой – задавить противников. И оказалось, что это можно, это эффективно и это не встречает протеста и осуждения в мире.
АР Прекрасно. Потому что и мир, то, что ты имеешь в виду под миром, он, видимо, точно так же воспринимал эти события. И большинство людей, которые приняли октябрь 93‐го года, я думаю, они тоже так воспринимали.
Ты знаешь, он мог бы нас спасти, то есть нашу последовательность на всю жизнь, этот президент, если бы сам потребовал создания комиссии, если бы сам потребовал посекундного распорядка – кто когда какие отдавал приказы, от него и до командира взвода, который сказал: «Пли». Понимаешь, да? И если бы вытащил наружу все фамилии, места захоронений. Мы же за это или нет? И мы всегда были за это, извините, с 5 октября мы были за это, я бы сказал.
СК Я голосовал в Думе за создание комиссии. Хотя, честно сказать, прекрасно понимал, что никакой объективной и добросовестной комиссии Дума не создаст. Ну да, многие были против.