ЮР Вот ты, собственно, определил круг тем нашей сегодняшней беседы. Поскольку ты сказал о родителях, то я сейчас же расплывусь в любящей улыбке, потому что маму Крайнева – несравненную Илю Моисеевну – мы все любили. И друзья, и ученики Владимира Всеволодовича. Я думаю, что она совершила некий подвиг. Она растила сына одна, а время и послевоенная жизнь были тяжелые. Я думаю, что основная профессия Илечки была…
ВК Мать. И друг.
ЮР Может, ты расскажешь, что она с тобой делала?
ВК Чего она только со мной не делала! Ребенок я был тяжелый: только в десять месяцев оправился от паралича… Меня заразили в Сибири, в Красноярске, при переливании крови. Война, 44‐й год. Те еще санитарные условия были. Короче говоря, у меня был сепсис, который перерос в паралич. И вот где-то в течение трех с половиной месяцев – ни голоса, ни движения рук-ног, ничего. И когда потом привезли меня в Харьков, я стал лечиться и выздоравливать с невероятной скоростью и энергией. Начал бегать сразу. И до сих пор я бегаю. Энергичен, и реакция невероятная у меня до сих пор сохранилась, хотя я уже старенький дедушка, в общем, профессор. Это, очевидно, в течение тех трех месяцев я накопил энергию, и теперь она у меня все еще не закончилась.
Мама, в общем, как-то с моей болезнью справлялась. Я ее обожал. Может быть, волею судеб. Отец-то с нами не жил практически сразу. Официально-то он был, мы даже жили во Владивостоке вместе, но я его, в общем, не запомнил. Смутные какие-то воспоминания раннего детства. А мама была основополагающей фигурой. Причем я уже тогда понимал, что она невероятно цельный человек. Я понимал с детства, что мне ей не соврать. У меня все равно ничего не выйдет, настолько она прозорлива, настолько мудра была.
В двадцать пять лет она меня родила, так что она выглядела очень юной, прелестной, с очаровательной фигурой, с голубыми глазами, с ножками замечательными, со всем. И на все это наплевала. Она рассказывала, что я страшно хотел папу, но понимала, что я хочу его только как физическую данность, а потом я его уничтожу, потому что характер у меня в этом смысле в маму.
И вот надо сказать, она была, она и есть, она остается. Было очень трогательно: в Ганновере 1 декабря была презентация моего фонда помощи юным пианистам. Он открылся в Киеве, он открылся во Франции, он открылся в Ганновере. И в Киеве в последний день мне привели изумительную девочку одиннадцати лет. Ну, это просто само воплощение таланта. Причем таланта человеческого, не только пианистического, не только музыкантского. И мы ее пригласили (фонд заплатил) в Ганновер. Вопрос: где ей жить? Естественно, у нас дома. И естественно, это падает на плечи семидесятидевятилетней женщины. И мать этой девочки, которая приехала с ребенком все-таки, буквально через два дня уже называла ее Илечка.
ЮР Мы все ее так называли.
ВК Ну мы-то с ней сколько лет общаемся, живем вместе, дружим все.
ЮР А как она тебя открыла?
ВК По рассказам очевидцев, как только я начал двигаться, сразу запел.
ЮР Сразу побежал.
ВК Нет, нет, этого не было даже близко. Я родился в бедной еврейской семье. Именно бедной. Еврейской, но бедной. Дедушка был бухгалтером; Мура, это тетя, была студенткой, вернулась из армии, она прошла, кстати, войну с 41‐го по 44‐й год, тоже была хрупкой девочкой. Илечка тоже воевала военврачом на передовой. Вот. И я начал сразу петь. И у меня слух был идеальнейший, как только я начал.
ЮР Но голос неприятный.
ВК Нет, это результат курения.
Ну, мама сама невероятный меломан, причем очень хорошо знающий классическую музыку, оперу, симфонии, оперетты, легкую музыку. То есть она жила этим. И, естественно, она хотела, чтобы я пошел по этому пути, тем более у меня еще был эпизод в парке Шевченко, в Харькове: когда заиграл оркестр, я затанцевал точно в ритм. Кто-то сказал: «Какая музыкальная девочка», а я был в платьице, да еще с длинными локонами, с голубыми глазами. И практически я их не поменял. Илечка сказала: «Во-первых, это мальчик».
И еще что произошло. В коммунальной квартире жили тридцать девять соседей, и одна из соседок была доцентом Харьковской консерватории. Пианистка, но она работала в оперном классе. Ну, естественно, я там дневал и ночевал, я слушал ее студентов, и она меня привела к педагогу, с которым я и начал заниматься в пять с половиной лет. Это была одна из выдающихся детских педагогов Харькова – Мария Владимировна Итигина. Мама до шестого или седьмого класса продолжала бывать на всех уроках. Два раза в неделю урок, и два раза в неделю мама – она детский врач и постоянно бегала по вызовам – распределяла их так, чтобы присутствовать на уроке. Она записывала все и потом меня контролировала. Оттуда, очевидно, и пришел мой педагогический лозунг «Никакого доверия Временному правительству». А Временное правительство – это были ученики. Причем я вот уже за десять лет моей официальной педагогической деятельности каждый раз убеждаюсь – как только я их отпустил, тут же получаю в лицо.
Так вот, результаты стали проявляться буквально еще в нулевке, это подготовительный класс.