А потом, когда Генрих узнал, что я поступил первым номером, то, естественно, у него был жуткий интерес ко мне. Пришел, как сейчас помню, играть ему сонату Бетховена. И Наташа Гутман[95], она тогда меня практически первый раз услышала, сказала: «Ну, этот долго здесь не задержится». В том смысле, что вылетит на большую арену. И всё. И Генрих в меня влюбился.
И вот тут началось обоюдное обожание, но и очень трудная притирка, потому что я начал подниматься на новую ступень развития. Новые горизонты, новые трудности, новое прикосновение, все новое, на базе того, что есть, безусловно.
И я потом уже, став лауреатом, концертируя во всем мире, после смерти Генриха Густавовича перешел к его сыну Стасику Нейгаузу[96]. И были у нас частые ссоры, непонимания, я закрывал рояль, уходил, бесился. А сейчас, когда я учу других и когда играю сам, понимаю, какую невероятную пользу, какую невероятно глубинную школу дал мне Стасик. Потому что с Генрихом мы были, ну, что называется, две птицы в полете. Он, естественно, как вожак, меня чуть-чуть подталкивал, и я уже летел, потому что сам обладал воображением, мне ничего уже не надо было. А технологией он уже не занимался. Ну, в семьдесят пять лет какая технология? Он уже эту технологию с шестнадцати лет начал преподавать, ты представляешь, что это – шестьдесят лет он преподавал технологию. Ему это уже надоело, ну и ручки были уже больные. Он почти не прикасался к роялю, очень редко.
Так что я теперь понимаю: несмотря на то что я очень часто обижался на Стасика, но он мне был невероятно необходим для большего раскрытия не того, что я умею, а именно того, что я не умею. Это я всегда в себе воспитывал даже: идти против шерсти в искусстве. То есть не играть только Прокофьева, с которым я был рожден, очевидно, от природы, или не играть только Шопена, с которым я был рожден, а играть Моцарта, или играть Бетховена, или играть Баха больше. Вытянуть эти возможности.
Используя мои технические возможности и восхищаясь ими, он старался из меня вынуть то, что в принципе уже невозможно вынуть. Он хотел достичь чего-то невероятного в моем исполнении, потому что сам он не мог чисто физически, он мог душевно, эмоционально, умом, всем, а физика не позволяла.
И вот когда появился Стасик Бунин[97], его внебрачный сын, и я первый раз его услышал живьем, я сказал: «Господи, наконец Нейгаузы обрели руки». Потому что это было вот все нейгаузовское плюс невероятные возможности рук. Это было необычайно трогательно тогда, я помню.
Я уже давно вел неофициально разных детей, будучи только концертирующим пианистом. С одной стороны, Генрих Густавович сказал: «Надо заниматься педагогикой не раньше сорока двух лет», почему-то он имел эту цифру. До сорока двух лет ты наигрываешь столько, что тебе уже не захочется. А я с 63‐го года (мне было девятнадцать лет) начал играть очень много. А в 70‐м году у меня цифра перевалила за 130–150 концертов в сезон, то есть где-то с сентября по июнь. В июне я кончал такой официальный сезон. Мы же еще много не ездили, в смысле за границу, летние фестивали были открыты только для народных СССР, понимаешь, для гениев действительно, таких как Гилельс, Рихтер, Ойстрах, Ростропович. Молодых не очень туда еще и приглашали.
И как раз года в сорок два я уже начал потихонечку заниматься с детьми – я нашел одного мальчика замечательного в Харькове, затем в Киеве, в Москве. Я их вел параллельно с педагогами, конечно, потому что не мог, концертируя, отдать целиком всего себя им, но результаты были очень хорошими. И мне Анаида говорила: «У тебя жилка педагогическая». Я и с ее учениками работал, когда она мне присылала.
Меня приглашали в консерваторию, причем неоднократно, но противилась профессура, потому что знали, что я могу сказать все, что угодно, в лицо, и это будет, к сожалению, правдой для них. Я всегда говорю: «Не доводите меня до моей фамилии». Не доводите меня до крайневости, потому что тогда я уже за себя не отвечаю, я расскажу вам про вас все.
А тут получилось так, что умер мой друг и сосед, мы безумно дружили последние годы, Самвел Алумян. И его вдова, и Лев Николаевич Власенко[98] – это была его кафедра – они просто взяли меня за горло. И тут не отказать. Я говорю: «Ну, я возьму буквально трех-четырех, потому что я сегодня взял, а завтра я улетел в Америку на полтора месяца. Хорошо ли это?»
Они меня прельстили: у тебя в классе будет учиться самая тонкая талия в Консерватории. Вот это была, кстати, изумительная девочка, она сейчас играет и преподает в Америке, в Цинциннати. Как же их разбросало всех невероятно! Вот. И я начал. Но я даже не ожидал, что так увлекусь.
Ну, у меня был огромный пример перед глазами моей жены Тани Тарасовой, которая жила учениками и заставляла меня же жить этими интересами, этими же учениками. Но я не думал, что настолько загорюсь. И буквально где-то за год у меня уже класс вырос с четырех человек в девять, а потом в двенадцать человек.