То есть я познакомился с классом, а потом мне рассказывал Саша Кузьмак, теперь доктор физико-математических наук, как он со мной познакомился. Через две недели он пришел в ЦМШ и вдруг видит, что открывается дверь 9‐го «Б» и оттуда вылетают все с диким криком, и за ними гонится маленький пацан, который их всех бьет. И он понял, что это и есть тот самый Крайнев, о котором уже шумит школа. В общем, я был настолько подвижен, что в десятом классе я танцевал на горящем рояле, который поджег не я. Его подожгли другие…
ЮР Любили горячую музыку.
ВК Да. Мне поставили три с минусом по поведению, а выгнали Юру Якушева, который сейчас один из наших выдающихся музыкантов-аранжировщиков, и выгнали скрипача Фильку Хиршхорна, который потом, уехав в Ленинград, стал лауреатом 1‐й премии Брюсселя, 1‐й премии Паганини. Вот они подожгли, и поэтому их выгнали. А я только танцевал от радости. И поскольку был, в общем, хороший, за меня вступилась секретарь комсомольской организации, которая училась в нашем классе, и потом, как выяснилось, она тайно была в меня влюблена. Она честно сказала, что Крайнев не поджигал. В общем, энергия моя била через край, и так до сих пор и продолжает бить.
Первые два года очень было тяжело. Анаида Степановна держала меня в ежовых рукавицах. Она меня посадила на всю классику, на углубление, на полное переосмысливание того, что я делал до этого.
ЮР А ты чувствовал разницу в подготовке, в понимании между московскими учениками и харьковскими?
ВК Ну а как же! Это был другой уровень совершенно. Несмотря на то что Харьков имел прекрасный оркестр, замечательную консерваторию, все равно это была провинция. В Москву к этому времени, это 58–59‐й год, хрущевская оттепель начинающаяся, хлынул невероятный поток музыкантов, артистов, театров, выставок, информации.
Потом, я помню, начали уезжать люди в командировки за границу, привозить репродукции. Мы познакомились с невероятным количеством художников. Кругозор, кстати, я приобрел в Москве, в первую очередь благодаря Анаиде. Я всю жизнь обожал читать, но она еще и направляла.
ЮР Скажи, а не было ломки? Все-таки ты приехал вундеркиндом, давал уже концерты в филармонии, открытые концерты, все. И вдруг опять ученик.
ВК Нет! Почти сразу, это было в марте, я уже вышел на сцену Малого зала в классном вечере Анаиды Степановны, а она имела один из самых сильных классов. У нее были Ашкенази, Яблонская, Нелли Акопян, Гера Сирота. Ашкенази, Яблонская, Митя Сахаров – это были уже студенты консерватории, лауреаты. И мне нужно было выбиться. Я уже в марте доказал, что я самый лучший в этом классе, но мне все это было очень трудно, потому что та ступень, на которую я должен был встать после Харькова, была очень высокой.
Это сейчас я говорю, что был вундеркиндом. А тогда я понятия не имел об этом. Меня мама бы тут же убила. Об этом речи не было, я был нормальным ребенком, я обязан был учиться только на пять. И вспоминаю, как бегала мать за мной вокруг стола с мокрым полотенцем, чтобы дать мне по башке, и кричала: «Проклятый двоечник!» А тетка Мура, которая приехала беременной моей двоюродной сестрой, кричала: «Но он же получил четверку по географии!» – «Если бы не я, он бы получил двойку» – и дальше за мной.
Настолько умно и мудро меня вела мать. Она же сама выбрала Анаиду Степановну, ну, по слухам, по разговорам, по всему. Причем у них были невероятно дружеские отношения. Анаида ее боялась как огня потом всю жизнь. Когда она говорила: «Значит так, Анаида Степановна…» – Анаида говорила: «Всё, слушаюсь, всё», не о чем даже говорить. Она признавала за ней мудрость и справедливость решения, понимаешь.
Так что я был нормальный человеческий ребенок. У меня не было никакой задиристости носа, и то, что я сыграл – это я сейчас так говорю – тогда никто мне не сказал, что я лучше всех сыграл в классе. Это я понимал по успеху, по дикому воплю, когда я играл те произведения, которые считались вершиной фортепианной виртуозной музыки, а я это играл в десятом классе. Это было то, к чему еще не все приходили. То есть избранные, буквально 2–3 фамилии. А сейчас у меня ученик уже в шестнадцать лет все отыграл, понимаешь. Акселерация.
Дальше уже я, конечно, мечтал о Нейгаузе[94]. Я начал приходить к Генриху Густавовичу на уроки в консерваторию. Причем тогда был жив еще и Гольденвейзер, и другие апостолы пианизма. Но среди них, конечно, самой сияющей вершиной был Генрих. И поэтому, когда Анаида Степановна сказала, что идем к Генриху Густавовичу, тут никаких вопросов, сомнений не было. Мы шли к нему, и я ему сыграл, видно, от страха зажавшись (притом что я очень эмоционален), очень ровненько, академично. Ну, он так: «Да, да, конечно, я его возьму. А вот этот мальчик очень хороший», – показав на Геру Сироту. Действительно, он гениально играл в то время и вообще был уникального дарования человек. Мне, конечно, стало обидно. Ну, кому не станет обидно. Тебя, в общем, практически сделали и рядом похвалили твоего же сокурсника, соученика.