И я, в общем, что делал? Я брал с собой лучших на гастроли по Союзу тогда еще. Они со мной ездили, они со мной играли, с оркестром. То есть я их начал крутить уже в филармонической жизни, готовить, потому что жизнь артиста ведь адская, тут нужно быть талантом в выносливости. Ведь когда ты выходишь на сцену, никого не интересует, что ты прилетел, что ты не выспался. Они пришли тебя слушать.
Они видели, что я недосыпаю, но с ними репетирую, потом уже сам выхожу на сцену и играю. Надо быть профессионалом.
В 90‐м году я привез на конкурс двух своих учеников, и профессор из Ганновера, услышав их, сказал: «Сейчас все едут к нам, почему бы тебе не приехать? У нас освобождается место высшей профессуры». Я говорю: «Да я никогда не думал, мне и так хорошо. У меня там дети». Он говорит: «Ну приезжай. Просто сыграй концерт и сделай мастер-курс».
Я приехал, сыграл свой сольный концерт, на следующий день провел мастер-курс с двумя студентами на английском, потому что в то время не знал немецкого, и уехал радостный. А оказывается, они уже после этого закрыли конкурс на профессора, ничего мне не сказав. Значит, им уже больше никто не нужен был.
И к этому времени у меня собирается большой класс, уже лауреаты международных конкурсов появляются, причем это очень быстро, за три года, с 87‐го по 90‐й. Знаешь, другие, когда приходят, начинают зарабатывать себе имя, потом начинают красть хороших учеников у коллег, еще чем-то занимаются. Мне этого ничего не надо было, я, наоборот, говорил: «Подождите, не ходите ко мне, не надо, я очень занят», и всё.
А в 91‐м году мне позвонили из моего родного Харькова и сказали, что есть идея организовать «конкурс юных пианистов вашего имени». Ну, ты меня знаешь. «Простите, – говорю, – но я еще жив. Подождите немножко, я вас долго не заставлю ждать». Они говорят: «Нет, нет, есть такие прецеденты», назвали мне действительно выдающиеся имена, ну, там, например, клиберновский конкурс[99], дай бог ему долгих лет жизни.
Первый же конкурс привлек сто шестьдесят детей, которые приехали из разных стран СНГ, из Финляндии, Германии, Франции, и сразу стал международным. Первый блин оказался совершенно не комом, были замечательные результаты, талантливых детей мы обнаружили.
Потом у меня сложились прекрасные отношения со многими фестивалями и толковыми людьми. Эта вся затея переросла в фонд помощи юным пианистам. У нас бывают вливания от многих людей, которым я очень благодарен, но основные деньги идут от меня, потому что теперь все, что я зарабатываю здесь, прямо перечисляется на счет фонда, и за счет этого в основном мы и живем.
ЮР Володя, вот ты уехал в Ганновер, а эти ребята, которые здесь у тебя уже были, они где?
ВК Они уехали со мной в Ганновер. Те, кто хотел. Даже не столько кто хотел, а кто мог. Их было семь человек. Значит, четырех мальчишек, которые не имели ничего, я поселил просто у себя дома, другие были аспирантами, они могли наезжать и останавливаться опять-таки у меня в доме. У нас в течение двух лет постоянно жили четыре мальчика. Потом они уже обросли возможностями, но все равно двум я снял еще на полтора года квартиру. Я им снимал, потому что мама уже этого не выдерживала, она становилась старше, энергия заботы у нее не уменьшалась ни на йоту, а здоровья не прибавлялось. Поэтому я решил, что мне гораздо дороже сохранить маму настолько, насколько это возможно. Я им снял квартиру, вот сегодня утром был звонок из Ганновера – трое сидят дома, занимаются на рояле, готовятся, так что все продолжается.
ЮР Скажи, какие-то пики своей пианистической карьеры ты можешь мне назвать?
ВК Ой, ты знаешь, я считаю, что в юношестве у меня был пик второго тура конкурса в Англии в 63‐м году. Это был пик, к которому я потом шел еще очень долго. Это было собрание всего, может быть, даже взгляд в будущее, которое совпало именно с этим выступлением. Потому что вот сейчас, в 96‐м году, я сидел на этом же конкурсе, но уже в качестве члена жюри, и двое членов жюри, которые сидели тридцать три года тому назад, когда я играл, сказали мне: «А вот все-таки бемольную сонату, как ты играл тридцать три года назад, никто не играет». А потом: «А Третий концерт Прокофьева так никто до сих пор не играет, не слышим». Был пик такой.
И потом следующий творческий пик у меня был на первом туре конкурса имени Чайковского. Вот это был действительно пик, когда от первых нот Баха до последних нот Чайковского, «Подснежника», это был, понимаешь, высочайшего класса эталон. Почему конкурсы? Потому что это концентрация всех сил человека. Конечно, может быть и провал, но когда ты совпал и вышел, то ты к этому потом еще очень долго идешь.