ЮР Ты умна для актрисы. Должен ли актер быть умным человеком?
МН Ты знаешь сам, что и не обладающие этим качеством люди могут быть замечательными артистами. Это очень индивидуальная штука. Я знаю нескольких таких, я бы даже сказала, очень больших актеров, для которых быть умным совершенно не нужно. Может быть, так их специально Бог устроил? Понимаешь, что их соединение с образом персонажа происходит не на аналитическом уровне, а на совершенно другом – биологическом или химическом, что дает иногда и лучший результат.
ЮР Тогда спрошу: не мешает ли ум актеру?
МН Умный человек думает. Он видит возможную фальшь, неудачную фразу в пьесе. Но отвечая на твой вопрос, приходится ставить себя в позицию человека, который признает, что он умный. Понимаешь, это очень странно и неловко.
ЮР Тем не менее порассуждай.
МН Я думаю, что часто какие-то умозаключения, умозрительные настроения, литературная или теоретическая образованность мешают некоему истинному ощущению. Иногда, как это ни парадоксально, чем больше ты умеешь, тем хуже ты становишься.
ЮР Кто-то не дурак убеждал меня, что хороший актер от плохого отличается количеством приемов. То есть…
МН Ну да, штампов, как говорят. У хорошего артиста, в отличие от плохого, больше штампов. Выбор богаче.
ЮР И тем не менее у актера существует возможность реагировать на ситуацию. И если он реагирует талантливо, то может обойтись без приемов. То есть он может творить. Но когда ты играешь изо дня в день одну и ту же роль, и мизансцены и ситуации всем известны, в какой степени творчество возможно в том спектакле, который уже существует?
МН В мелочах, которые ты из зрительного зала можешь и не увидеть. Другой взгляд партнера, другой поворот головы, и для тебя – это уже большое изменение.
ЮР Ты хотела вспомнить о Симонове[130].
МН Это немножко не на ту тему, о которой мы говорим. Это про переход из-за кулис на сцену, и наблюдала я эту историю, когда еще училась в институте. Был творческий вечер Пушкинского театра, в котором работал Василий Васильевич Меркурьев, наш учитель. Василий Васильевич решил показать первому отделению своих студентов свое искусство. А для меня самым интересным в этом вечере был Николай Симонов. Я в детстве видела фильм «Овод», и как только он скажет: «Артур!», у меня просто падало сердце. И я помнила, что это высокий человек с гривой белых волос, с яркими синими, огромными глазами. Ну, вспомните его хоть в «Петре І»! И я мечтала: когда же, когда же я его увижу?!
Мы гримировались в одной огромной комнате. И я все: «Симонов приехал? Скажите мне, когда Симонов приедет». Мне говорят: «Да он приехал давно». – «А где он? Где он?» – «Да вот он, стоит рядом». И я вижу: стоит человек с красным каким-то лицом, с потухшими, блеклыми, почти белыми глазами, невысокий, коренасто-приземистый, такой широкий какой-то, плотный.
И я в совершенно потерянном состоянии вижу этого пожилого человека, я бы сказала, почти старого, и не представляю, что он может выйти на сцену и играть. Он сгорбленный, седой, с сутулой спиной и руками в карманах. Ходит шаркая. Я от этого потрясения начинаю со стороны за ним наблюдать. Вижу, как он, оглядываясь, куда-то поплелся, вот именно поплелся. Дальше он выходит из комнаты и передвигается ближе к сцене. Я за ним. Дальше он идет в кулисы. И медленно ходит в полной темноте. Потом начинает ходить быстрее, ритм меняется. И мы с ним так вот вдвоем ходим. Только чтобы он меня не увидел. Но он вообще никого не видит, ему неинтересно ничего вокруг. Потом подходит к кулисе. Я понимаю, что идет его сцена, ему скоро выходить на какую-то реплику, и он прислушивается. Потом вдруг вот так вот встает: «Ах!» – и делает туда шаг. После этого я вижу – вылетает на сцену огромного роста, с гривой белых волос, с ярко-синими глазами, с бледным лицом, и что-то вдохновенное про какую-то втулку говорит. Там в пьесе какая-то заводская тема, партсобрание… И я опять потрясена этим зрелищем. Откуда он взял этот огромный рост, синие глаза, такие горящие, и эту гриву? Первый раз я увидела, что человек делает один шаг, и это меняет все. Это меняет даже рост, понимаешь?
Вот поэтому я уверена: зрителей вообще нельзя допускать за кулисы. Нельзя среди зрителей выходить со спектаклей, нельзя вместе с ними входить в театр, когда ты играешь спектакль, потому что нельзя разрушать в них иллюзию. Всегда должно быть расстояние между нами. Актер недаром приподнят над зрительным залом.
Сцена действительно творит какие-то чудеса. Помню, я играла «Двенадцатую ночь» и что-то захромала, а я там играю Виолу – сапоги, шпага. Как тут вообще играть, когда я припадаю на ногу. Вышла на сцену и вдруг уже нисколько не хромаю, и боли нет. На сцене проходит кашель, насморк, проходит буквально все. Она вообще что-то такое делает, понимаешь, в человеке.
ЮР А снятся ли тебе сны про театр?