Мишка, читая очередную сводку, не выдержал и, вскочив с кресла, начал почти бегать по комнате, иногда от гнева стуча кулаком в стену:
– Это нелюди! Такого даже в концлагерях не делали!
Лёшка, привыкший за эти месяцы сидеть на полу – так ему удобнее было общаться с мальчишками и Леной – поджал ноги и ответил другу, что такой способ создания големов наиболее экономичен. Его голос звучал очень ровно, лицо оставалось спокойным, и лишь побелевшие костяшки сжатых до боли кулаков выдавали реальные эмоции. Лена молчала, глядя в окно. Говорить было не о чем, технология на самом деле оказалась очень хорошо продуманной: создавать големов с нормальным мозгом, «записывая» в него основные рефлексы и базовые умения «доноров» – это не требовало лишних затрат времени и средств, – а потом или развивать недостающие навыки, или повреждать мозг уже на последних этапах его развития, убивая личность и создавая тех самых «муравьёв» и «секс-кукол», каких парни видели летом в больнице. Именно из-за такого экономически выгодного садистского способа големы и не были обычными психбольными – у них имелись необходимые для несложной работы и понимания приказов навыки.
Не менее страшно было читать о только что «пущенных в серию» детях – «компьютерах» и «секс-куклах». К счастью, на момент штурма центра их сделали всего два десятка: пять «гениев»-аутистов (их для своих исследований заказал какой-то-психиатр) и пятнадцать «секс-кукол» в возрасте от семи до пятнадцати лет. Они считались самыми дорогими, потому что для их создания требовался и здоровый генный материал, и, что в таком случае было даже более важно, здоровые тела-образцы, ведь рассчитывать настолько подробные виртуальные модели организма на компьютерах пока не могли даже учёные центра. Тела взрослых достать было намного легче: довольно большое число людей завещает свои останки учёным. А вот здоровых детских тел не так уж и много, потому что доставать их нужно легально и не для донорских органов, а целиком. Детские тела из приютов и бедных стран для такого не годились. Поэтому физически нормальных детей-големов оказалось так мало, и стоили такие «секс-куклы» дороже «гениев».
– Они… помнят, кто они? – дрогнувшим голосом спросила Лена, когда Мишка прочитал отчёт о детях.
– Да. – Он отвёл взгляд. – Их сделали для нескольких политиков и двух известных актёров. Все они пожелали именно осознающие всё жертвы, а «потребности клиента превыше всего». В родильных камерах ещё сорок детей разных возрастов – от годовалых младенцев до почти взрослых – плюс десятка два «гениев» восьми генетических линий. Их развитие удалось приостановить. Нам нужно думать, как выправлять их психику, в основном у тех, кого делали более взрослыми «секс-куклами».
– Значит, мне придётся вспомнить свой опыт. – Лёшка побледнел, Лена, бросив на него быстрый взгляд, наоборот, покраснела, но он, словно не заметив этого, как и предостерегающего жеста Мишки, продолжил: – После уроков Кэт многому учишься.
– Лен, уйди. – Мишка встал. – Так будет лучше для всех. Подумай пока, как воспитывать взрослых големов и «гениев», ты же в этом разбираешься лучше нас.
Девушка, захватив планшет, молча выехала из комнаты.
– Ну ты и дура-ак! – выдохнул Мишка, когда за ней закрылась дверь.
– Я ей о Кэт рассказал ещё в осенью. – Лёшка чувствовал, что сделал совсем не то, на душе было скверно, но что-то заставило его ляпнуть про Кэт именно при Лене, вынудить хоть на миг отказаться от спокойно-доброжелательного отношения к окружающим, и особенно – к нему. А ведь он о тех месяцах практически не вспоминал, даже тело, когда-то, ещё при отце, постоянно напоминавшее о себе и пугавшее этим Лёшку-ребёнка, ничего не требовало. Лёшка думал, что тот год настолько пресытил его, что до конца жизни хватит. А тут вдруг вспомнилось прошлое и возникла мысль: «Каково пережить
– Ты начинаешь отходить, дальше может быть очень плохо. Прошу, следи за собой при Лене, да и при мальчишках. Иначе ляпнешь что, самому будет мерзко.
– Я это уже понял. Давай работать.
После этого случая Лёшка стал жёстко контролировать себя и, к огорчению «всехней мамы» тёти Ани, несколько отдалился не только от Лены, но и от остальных женщин. Но он не хотел, пусть даже случайно, проговориться о той грязи, которую видел и пережил. Хорошо, что и он сам вспоминал те дни чем-то вроде старого сна или давно прочитанной книги. Наверное, и для этого тоже его спрятали здесь, в лесу: ему, как и мальчишкам, и Лене, тоже требовалось лечение души, гораздо более тяжёлое и болезненное, чем лечение тела.
