Три Л полностью

Лена говорила, не отвечая на его объяснения. Кажется, она их даже не услышала, зацепив лишь несколько важных только для неё слов. Молчавшая все эти годы, она теперь не могла сдерживаться, сбивчиво и сумбурно вспоминая всё пережитое, все те мысли, страхи, непреходящее чувство вины перед ним, просила у него прощения.

Лёшка сидел молча, неожиданные мысли вспыхивали при каждом её слове, и он вновь, как и летом, в больнице, осознавал, что не знал девушку, не понимал ни её, ни своего отношения к ней. А ведь она с самого начала кричала ему, прося помощи, раз за разом повторяя: «Ты – не они». Лёшка думал, что она отделяет его от мальчишек, которых больше любила, которых понимала, а его отталкивала из-за своего участия в его создании, из-за его внешности, связи с неприятным для неё Лепонтом. Но всё было не так! Она любила его все эти годы! Вот что имел в виду отец, прося в письме прощения за то, что взвалил на неё тройную тяжесть. Отец знал это с самого начала и потому так оберегал её. Она любила Лёшку, любила вопреки собственному желанию, вопреки своему представлению об идеале мужской внешности, вопреки всему, и именно из-за этого отдалялась от него, и не могла полностью отстраниться. И всё её спокойно-доброжелательное отношение последних месяцев, её странное нежелание говорить наедине и в то же время стремление общаться с ним – это тоже была мольба о помощи, молчаливая, скрытая от всех, даже, наверное, от неё самой.

А он? Когда-то он не признавал её – ребёнок в теле взрослого, раздираемый желаниями иметь сразу маму, друга, и неосознанным пониманием её женской притягательности. И ещё одно, понятое им сейчас: в те месяцы его мозг оказался перегружен, он не справлялся с тем, что ему приходилось учить, узнавать, делать, и это вызывало физическую, но не осознаваемую боль, символом которой стала Лена. Их-то ведь рядом с Лёшкой было всего двое – отец и она. Отец стал для него опорой, неизменной точкой в изменчивом мире, а девушку несформировавшееся ещё сознание голема по какой-то причине связало со всем плохим. И только когда Лёшке не требовалось думать – на прогулках или во время танца – это отторжение на время исчезало.

А потом было бегство и уже осознанная, постоянная ненависть к той, которая отняла отца. И в то же время отсутствие новых знаний: в комплексе Кэт, при всей кажущейся суете и вечной смене обстановки, Лёшке почти не было нужды думать, а новые ощущения от общения с женщинами вскоре стали обычными, приевшимися. Его мозг, получив передышку, продолжал работать, осмысливать и приобретённые в центре знания, и всё происходящее, но уже не в режиме цейтнота, и парень не замечал своего взросления, как и многие юнцы, отдаваясь инстинктам и поиску удовольствий. И теперь, в этот момент осознания, Лёшка перестал ненавидеть и презирать себя за те месяцы у Кэт: он поступал тогда так, как умел, как позволяли его знания, отсутствие опыта и на самом деле подростковый возраст. Только что выглядел он тогда не юнцом с цыплячьим пухом на щеках, а «брутальным красавцем», и это сбивало с толку всех, тем более его самого.

Но тот опыт не прошёл даром. Лёшка понял, чего он не хочет. И летом, сидя у дверей реанимации, он чувствовал, что не хочет относиться к Лене, как к тем женщинам, которых знал прежде. И не умел относиться иначе. Поэтому тогда он воспринял её как чужое, бесполое существо, которое нужно защищать в память об отце, в благодарность за то, что она сделала, и чтобы искупить свою вину.

Потом он стал воспринимать Лену как личность, как внутренне сильного, цельного человека, но это не было ещё даже дружбой – только уважением. И лишь здесь, в отрыве от всего остального мира, она, тогда ещё слепая и неподвижная, стала для него всем. Стала в тот момент, когда спокойно сказала, что он может забрать из комнаты свои вещи. Но он тогда ничего не понял. Не имевший опыта, кроме «постельных уроков» Кэт и её клиенток, он не умел слушать себя, к тому же для этого требовалось время. Он просто жил, считая, что это всего лишь дружба. По сравнению с бывшими пассиями парня Лена была необработанным драгоценным камнем рядом с грудой блестящих стекляшек – незаметная, невзрачная. И только яркие искры – улыбка, случайно прорвавшееся воспоминание о детстве, радость от какой-то мелочи – показывали настоящую красоту девушки, которая теперь Лёшке была дороже всего. Лена стала для него сутью этого мира, тем, без чего всё потеряет свои краски, свою душу. Мишка прав: любовь очень разная, и настоящая любовь совсем не то же, что восторженная влюблённость или страсть.

Всё это было не мыслями, а разрозненными эмоциями, встававшими на мгновенье перед глазами кадрами прошлого, отзвуками давних слов. Лёшка сам не знал, как получилось, но теперь он сидел, обняв колени девушки и уткнувшись в них лбом, а она, как и он, не осознавая этого, продолжала говорить, перебирая его вновь отросшие в красивое каре волосы. Потом Лена, очнувшись и сбившись на полуслове, испуганно замерла и еле слышно спросила:

– Лёш, ты что? Ты… я…