• странную ржавую железяку, на чьем шильдике еще можно было прочитать, что давным-давно она была примусом;
• и напоследок разбитую керосиновую лампу.
Тут меня осенило. Нас с Ленкой интересовали сугубо жидкости, а их ведь можно было определить и в непроглядной темноте – при помощи бултыхания. Перебултыхав содержимое этажерки, я нашла только одну коробку с чем-то плещущимся. Вытащив ее наружу, с удивлением прочитала на этикетке, что это были хозяйственные свечи. Я прежде и не подозревала, что они могли существовать в нетвердом состоянии. Увы, свечи для наших целей не годились. Это был тупик.
Ленка уже перестала скулить, напялила обратно свой не первой свежести носок и с любопытством следила за моими манипуляциями. Мы поплелись назад на кухню и обессиленно плюхнулись на скамейку. Помолчали – все давно было сказано. Внезапно у Ленки загорелись глаза. Она медленно подняла руку, указывая в противоположный угол. Там, втиснутый в небольшую нишу, остававшуюся от занимавшей всю стену русской печки, находился умывальник. Я поняла Ленку без слов – она имела в виду стоявшее под умывальником помойное ведро.
Умывальник наш был классического сельского типа. Чтобы в нем появилась вода, ее сперва требовалось туда залить. Кран не предусматривался, для получения воды нужно было поднять пипку металлической затычки. Вода сливалась в помойное ведро. Перед сном оно вытаскивалось на середину кухни и служило ночным горшком, ведь до удобств, расположенных в саду, добираться в кромешной темноте никто не горел желанием. Поутру ведро полагалось опорожнить и прополоскать, но нынче я поленилась и возвратила его под умывальник как было. Пованивало оно крепковато, однако потерпеть было можно.
Ленкина идея – подлить в бутылку дедушке содержимое помойного ведра – задела меня за живое. Это же был мой родной и любимый дедушка, я не могла допустить, чтобы он подвергся такому унижению. Подходящая мысль быстро возникла в голове. «Не, ты чо? – с нарочитым пренебрежением махнула я рукой. – Забыла, как он нам мочелечение пропагандировал? Да он выпьет и еще попросит!» Ленка развязно захихикала: «И впрямь, еще попросит! Но чо делать-то?» Тут, подпитанные ее одобрением, в моих мозгах щелкнули какие-то нейронные контакты и снова произвели на свет блестящую идею. «Поганая бочка!» – торжественным полушепотом произнесла я.
Архимед co своей «эврикой», пожалуй, меньше был доволен собой, чем я в эту минуту. Бочка стояла рядом с колодцем, между двух яблонь. В свои лучшие дни она выполняла обязанности по сбору дождевой воды для полива сада. Была знаменита прежде всего тем, что на нее было наложено строжайшее дедушкино табу: нам категорически воспрещалось брать оттуда воду для игр и прочих нужд. Дико округлив глаза и махая руками, дедушка пугал нас: «Это рассадник всех болезней, там сплошные микробы и вирусы, дизентерия, тиф, свинка и бог знает что еще!» В медицине дедушка разбирался хорошо, а вот в детской психологии – намного хуже. Запретный плод манил нас к себе с непреодолимой силой.
