Едва началось наступление Красной армии, немецкие саперы взорвали плотины, регулирующие уровень воды в Дайме, и река затопила правый берег, превратив его в топкое болото, простреливаемое со всех сторон.
В это болото и ввалились первые валы наступающей армии…
В эту ночь жители Кёнигсберга проснулись от взрыва. Они к ним привыкли, к слабым и сильным, но в этом было нечто особое… Содрогнулась земля, из развалившихся стен набитого хлебом Кёнигсбергского элеватора вырвалось смрадное пламя.
Жители осажденного города слышали только взрыв, который был не сильнее, быть может, взрыва больших фугасок…
Кёнигсбержцы ничего не знали, но многие из них, охваченные неясным беспокойством, не могли уснуть до утра.
А утром стало известно, что взорван элеватор и в пламени погибли большие запасы хлеба…
Инспектору полиции и СД,
обергруппенфюреру СС
Гансу-Иоганну Беме.
От начальника II отдела гестапо
штурмбаннфюрера СС Рюберга
Довожу до Вашего сведения, что мною предприняты первоначальные следственные действия по установлению причин и виновников диверсии на элеваторе.
Как установлено, между двумя и тремя часами ночи неизвестными лицами были ликвидированы часовые, охранявшие вход в элеватор: наружный – рядовой Кранц, и внутренние – ефрейтор Штарк и эсэсман Губер.
Взрыв произошел сразу в четырех местах, что позволяет судить о синхронной системе взрывного механизма, использованного злоумышленниками.
Сразу после взрыва начался пожар. Все попытки потушить его пресекались сильным автоматным огнем, который вели оставшиеся на месте диверсии неизвестные лица. В результате с нашей стороны потеряно восемнадцать человек, в том числе оберштурмфюрер СС Хаффнер. Шесть человек тяжело ранены.
Выстрелы продолжались до тех пор, пока не обрушилась кровля горящего элеватора…
– Вот что, дорогой Гетцель, – сказал Вильгельм Хорст, – пора уходить в подполье.
– Вы считаете, что это серьезно, оберштурмбаннфюрер?
– Вы чудак, Гетцель. Ведь русские у стен Кёнигсберга! И если бы не самоотверженность и героизм солдат фюрера да не чрезвычайные меры, которые мы срочно предприняли, то вполне вероятно, что сейчас в этом кабинете сидел бы не руководитель восточно-прусского «вервольфа» оберштурмбаннфюрер Гетцель, а какой-нибудь полковник советской контрразведки, или, как они ее называют, Смерш – «смерть шпионам». Веселое название, не правда ли, Гетцель?
– Мне не до шуток, Хорст. Вы знаете, что к переходу на нелегальное положение у нас все готово. Тайники с оружием и припасами разбросаны по всей территории провинции, люди проинструктированы и ждут только сигнала.
– Считайте, что этот сигнал уже получен. Я уполномочен сообщить вам приказ обергруппенфюрера.
– Какого? – спросил Гетцель. – Моего или вашего шефа?
– Обергруппенфюрер СС Ганс Прютцман, руководитель всех отрядов «вервольф», в Берлине, а обергруппенфюрер Ганс-Иоганн Беме находится в одном городе с вами, Гетцель… Я понимаю, что двойное подчинение вам не по сердцу, но дело-то ведь общее, мой дорогой.
– Слушаю вас, Хорст.
– Сейчас в городе паника. Правда, положение на фронте несколько стабилизировалось, и паника идет на убыль. Поэтому под шумок следует поторопиться с передислокацией штаба «вервольф». Здесь, на Лёнсштрассе, вам нечего больше делать. Приступайте немедленно к уничтожению всех документов, оставьте только самое необходимое из имущества. Сегодня первое февраля… Значит, через два дня, третьего числа, вы должны будете перебраться в местечко Нойхойзер, что в шести километрах к северу от Пиллау. Если Кёнигсберг будет взят русскими, действуйте согласно инструкции, находящейся в пакете под номером один.
– Все понятно, – сказал Гетцель.
– И вот еще. Завтра в 17.00 вас хочет видеть обергруппенфюрер. Да-да, именно тот, что к нам с вами поближе…
– Напутственная речь? – усмехнулся Гетцель.
– Вот именно, – сказал Вильгельм Хорст.
Когда войска 3-го Белорусского фронта прорвали линию Дайме, а правое их крыло разорвало цепь оборонительных сооружений «Гранц – Кёнигсберг» и вышло к северным окраинам столицы Восточной Пруссии, паника в городе достигла наивысшего предела. В Кёнигсберге перестали выходить газеты, закрылись магазины, хлебозаводы, по улицам черными птицами носились куски горелой бумаги – жгли архивы. Армия, еще ранее переведенная на самоснабжение, превратилась в шайку мародеров. Число дезертиров определялось уже трехзначными цифрами. Дороги были забиты беженцами и отступающими частями.
Одним из первых поддался панике гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох. Его бегство в Пиллау подстегнуло остальных чиновников Кёнигсберга. Гитлер прислал Коху категорическую радиограмму с требованием вернуться в Кёнигсберг под страхом виселицы. Гиммлер отдал приказ по своему ведомству: расстреливать каждого, кто попытается покинуть город.
