Это был целый план нападения, направленный против кардинала. Королева приглашала своего брата и австрийского императора, оскорблённых политикою Ришелье, вечной целью которого было унижение австрийского царствующего дома, представить дело так, будто они намерены объявить войну Франции, а условием сохранения мира поставить отставку кардинала. О любви в письме не было ни слова.
Король, повеселев, спросил, в Лувре ли ещё кардинал. Ему ответили, что его высокопреосвященство ожидает в рабочем кабинете приказаний его величества.
Король тотчас же отправился к нему.
– Вы были правы, герцог, – сказал король, – а я был не прав: вся интрига была политическая, в этом письме нет ни слова о любви. Вот оно. Правда, в нём много говорится о вас.
Кардинал взял письмо и прочёл его с величайшим вниманием. Окончив, перечёл ещё раз.
– Изволите видеть, ваше величество, до чего доходят мои враги! Грозят двумя войнами, если вы меня не удалите. На вашем месте, государь, по правде говоря, я уступил бы столь мощным настояниям. Я же, со своей стороны, счёл бы за истинное счастье удалиться от дел.
– Что это вы говорите, герцог?
– Я говорю, государь, что я теряю здоровье в этой беспрерывной борьбе и вечной работе. Я говорю, что, по всей вероятности, не вынесу трудов осады Ла-Рошели и что лучше назначить туда господина де Конде или господина де Бассомпьера, словом, храброго человека, для которого война – его ремесло, а не меня, служителя церкви, которого беспрерывно отрывают от его прямого призвания ради таких дел, к которым я не имею ни малейшей способности. Вы будете только счастливы во внутренних делах, и не сомневаюсь, что ваша слава умножится и за рубежом.
– Господин герцог, – сказал король, – я хорошо понимаю вас. Однако будьте покойны. Все, кто назван в этом письме, будут наказаны по заслугам, в том числе и сама королева.
– Что вы изволите говорить, ваше величество! Сохрани боже, чтобы из-за меня королева понесла хоть малейшую неприятность! Она меня всегда считала своим врагом, хотя, как ваше величество можете сами засвидетельствовать, я всегда горячо принимал её сторону, даже идя против вас самого. О, если бы она изменяла вашему величеству в вопросе его чести, тогда другое дело. Тогда я первый сказал бы: «Нет прощения, государь, нет прощения для виновной!» Но, к счастью, этого нет, и ваше величество получили новое тому доказательство.
– Это верно, господин кардинал, – согласился король, – вы были правы, как всегда. Но тем не менее королева вполне заслуживала мой гнев.
– Вы сами, государь, заслужили её гнев. И если бы она действительно сердилась на ваше величество, то это было бы мне понятно – вы обошлись с нею с чрезмерною строгостью.
– Так я всегда буду обходиться с моими и вашими врагами, герцог, как бы они высоко ни стояли и какой бы опасности я ни подвергался, поступая с ними сурово.
– Королева – мой враг, но не ваш, ваше величество. Напротив, она супруга преданная, покорная и безупречная. Дозвольте же мне заступиться за неё перед вашим величеством.
– Пусть она смирится и обратится ко мне первая.
– Нет, ваше величество, вы подайте пример: вы были не правы, подозревая королеву.
– Чтобы я обратился к ней первый? Никогда!
– Умоляю вас, ваше величество.
– Да и как я первый обращусь к ней?
– Сделав вещь, ей приятную.
– Какую?
– Дайте бал. Вы знаете, как королева любит танцы; я убеждён, что её гнев не устоит против такого внимания.
– Господин кардинал, вы прекрасно знаете, что я терпеть не могу все эти светские развлечения.
– Королева будет вам тем признательнее, зная вашу нелюбовь к такого рода удовольствиям. Это будет для неё случай надеть прекрасные алмазные подвески, которые вы подарили ей в её именины и которые ещё ни разу ей не пришлось надеть.
– Посмотрим, господин кардинал, посмотрим, – сказал король, радуясь тому, что королева оказалась виновной в преступлении, его не тревожившем, и невинной в том, чего он так опасался, и готовый помириться с ней, – посмотрим. Но, по чести сказать, вы слишком снисходительны.
– Ваше величество, – сказал кардинал, – оставьте строгость министрам! Снисходительность – добродетель королей, примените её, и вы увидите всю пользу этого.
И кардинал, слыша, что бьёт одиннадцать часов, низко поклонился и простился с королём, умоляя его помириться с королевою.
Анна Австрийская, которая после конфискации письма ожидала упрёков, весьма удивилась, заметив на другой день, что король делает попытки к примирению. Первое движение её было оттолкнуть его. Гордость женщины и достоинство королевы были в ней так жестоко оскорблены, что она не могла этого забыть так скоро, но, убеждённая советами своих дам, она наконец сделала вид, что начинает забывать. Король воспользовался этим, чтобы сказать ей, что в скором времени намеревается дать бал.
Для бедной Анны Австрийской праздник был такой редкостью, что при этих словах, как и предсказывал кардинал, последний след гнева исчез, если и не в её сердце, то, по крайней мере, на её лице. Она спросила, когда назначается праздник, но король отвечал, что об этом он ещё посоветуется с кардиналом.
