Все сдвинулось, перевернулось, а многое так и вверх дном перевернулось — взять хотя бы вчерашних вершителей наших судеб, сидящих теперь в Петропавловке!»
Охваченный общим порывом, Борис Михайлович быстро написал картину «27 февраля 1917 года». Это, собственно, документ, помеченный датой. Праздничный солнечный день. Голубой снег. Оранжевая стена дома напротив, рядом красный кирпичный дом. Тащат пушку. Несут флаги. Размахивают шапками…
Потом было лето, и Кустодиев писал «Разина». Позировал Кирилл: сидел на тахте, подперев голову, в полосатом бухарском халате. Несмотря на свои шестнадцать лет, он вполне годился для Разина. В один из редких выездов за город, под Сестрорецк, летом того года удалось сделать пейзаж для «Разина»…
Но — Россия никогда не останавливается вовремя, и осенью случилась новая революция. На этот раз энтузиазма не было, она прошла как бы мимо, однако через год, по случаю годовщины революции, Кустодиеву предложили участвовать в украшении Петрограда. Он заботился о семье, о детях, не умел жить без работы и согласился сделать панно для Каменноостровского проспекта. Его увлекал символизм, и на плакатах появились символические изображения людей труда: крестьянина, строителя, пекаря, сапожника, портного… Герои его не были силачами с железом мускулов, даже как бы лиричны.
А времена тяжелели, и тяжесть их ложилась на плечи петроградцев. Исчезали продукты, дрова, по ночам слышались выстрелы, топот грабителей. Кустодиев искал оправдания, говорил о гримасах революции, мол, это стихия, массы пришли в движение. Юлии Евстафьевне Блок подарил свою поэму «Двенадцать» с рисунками Анненкова, на грубой серой бумаге, и художник находил созвучие своим мыслям:
Ремизов с сомнением качал головой и цитировал другие строки Блока:
Блок поставил впереди Христа (как же поэт был наивен), а Кустодиеву увиделся крестьянин: ведь Россия — страна крестьянская. И на эскизе нарисовал гиганта, шагающего по улицам, через дома, через все, что попадается на пути. А вот алое знамя, похоже, к художнику попало именно от Блока: «Это — ветер с красным флагом // Разыгрался впереди». Его он намеревался пустить через весь холст. Но пока «Большевик» был отложен в сторону.
…Борис Михайлович погладил Кэтти, сощурил глаза, вырываясь из созерцания. И тут раздался грохот, словно на лестнице рассыпалась поленница дров. Послышался тяжелый стук сапог — и резкий длинный звонок. Кирилл спал в дальней комнате, Юлия ушла, и Кустодиев стал торопливо крутить ручки кресла-коляски, направляясь к дверям, но они, как назло, не поддавались. Колокольчик отчаянно звенел. Кресло застряло в дверях.
— Открывай! Что там еще за чертовщина!
Кустодиев выждал и в перерыве между ударами в дверь попытался насколько мог громко объяснить, что сейчас откроют. Наконец Кирилл проснулся и, на ходу протирая глаза, бросился к дверям. В квартиру ввалилось человек шесть.
— Кто тут живет? Буржуй?! — раздался бас. — Скрываете кого или просто нас дурачите, не открываете дверь? Документы покажьте.
В комнату вошел матрос огромного роста, с большим чубом, в бескозырке; под распахнутым бушлатом красовались перекрещенные пулеметные ленты, на правом боку маузер. Рядом вырос крепкий русобородый, совсем молодой матрос. Он первым заметил человека на кресле с закрытыми ногами, ненатурально закашлялся и отступил на шаг. Третий — совсем молодой, безусый — увидел картины на стенах и протянул со свистом:
— Э, да тут художник живет. Знал я одного такого! Ходил к нам на Гаванскую, дождь ли, солнце — все стоит малюет. И сколько ж у него терпения было, ужас!..
— Однако документы ваши покажьте, — хмуро напомнил матрос с черным чубом.
Кирилл принес документы.
— Кира, ты покажи охранное удостоверение, — Борис Михайлович с любопытством оглядывал гостей. Он был чуть ли не рад их неожиданному вторжению, все же разнообразие.
— Так, значится, — стал читать русобородый. — Кустодиев, Борис Михайлович, 1878 года рождения, город Астрахань… «Охранное удостоверение народного комиссариата Дворцов и музеев Республики о сохранении художественной коллекции Б. М. Кустодиева… 27 марта 1918 года. Луначарский, Штеренберг». Так. Это хорошо.
Матрос внимательно огляделся по сторонам, ища оружие. Борис Михайлович предложил:
— Садитесь, пожалуйста, посмотрите, если хотите.
Гости смолкли и стали разглядывать увешанные картинами стены. С портретов смотрели лица — лишь слегка намеченные и законченные, женские и мужские. Пейзажи расточали яркие красочные пятна, скульптуры на верхних полках, иконы новгородской школы, иранская миниатюра с изображением белого коня на голубом фоне.
