— Ну что за безмозглые! Да-к ведь мы вашего арапа ели, а вы нашего, краснокожего. Нешто это возможно? Вот, дай-ка, вас черти-то на том свете поджарят!
А ихние арапы, — глазищи белые вылупили, ухмыляются да знай себе — уписывают. Ну до чего бесстыжий народ: одно слово — арапы. И уродятся же на свет этакие!»
Замятин умолк, опустил глаза, помолчал и протянул руку к лампе, стоявшей перед ним, — керосин кончался, лампа коптила. Почему-то ему стало неловко: к чему вздумал читать про этих «Арапов», нашел чем порадовать хозяев! Но Борис Михайлович уже вышел из задумчивости и поспешил расхвалить гостя:
— Какие у вас словечки находятся, Евгений Иванович! Только ваши, собственные. У меня тоже лежит ваша книжица. Смотрите, послушай, Юленька, как пишет Евгений Иванович: какой поэтический язык, чуть напоминает Щедрина, Гоголя, зато психологизм — как надо! — И он прочитал:
«Есть у всякого человека такое, в чем он весь, сразу, чем из тысячи его отличишь. И такое у Андрея Ивановича — лоб: ширь и размах степной. А рядом нос — русская курнофеечка, белобрысые усики, пехотные погоны. Творил его Господь Бог, размахнулся: лоб. А потом зевнул, чего-то скушно стало — и кой-как, тяп-ляп, кончил: сойдет».
— Это ж надо так! Скушно стало Богу, он тяп-ляп и курнофеечка! А!
Юлия Евстафьевна при последних словах опустила глаза, замкнулась.
— За язык-то меня не ругают, Борис Михайлович, а вот за политику, острое словцо… так сказать в контексте политики — ай-яй-яй! Закончил роман «Мы» — да как напали! Хотя — все правда! Кутерьма с 17-го года, выстрелы, обыски. Мужики орловские стреляют в мужиков тверских — куда это годится? И ведь никто — никто! — не замечает ни цветущего лета, ни воздуха пахучего… Неужто Единое Государство окончательно победит личность? Тогда — пропащая жизнь! Советские издатели морщатся от моего романа.
— Евгений Иванович, не горюйте. Уж на что я веду себя лояльно, куда мне до «позиций»? Славлю жизнь. И то находятся критики то справа, то слева — и клюют-поклевывают. Хорошо бы нам с вами поработать, уж очень вы славно чувствуете…
— Бог даст, получится, — вздохнула хозяйка. Ревностная католичка, она не любила таких слов.
Но предсказанье ее очень скоро сбылось: писатель и художник получили заказ. А что касается критики творчества Кустодиева, то она и тут оказалась права: спустя несколько лет критика ожесточилась, и в одной газете она прочитала: «…Идеализм отсталых, реакционных социальных слоев и бытовых явлений, патриотизм и стремление к псевдорусскому, „народному“ стилю является основой творчества Кустодиева… Попытка некритически навязать пролетариату творчество Кустодиева в наши дни есть реакционные попытки…»
…В Петрограде — белые ночи, а днем — жара. Ночью светло, как днем, и не спится от жары и света. Кустодиеву не по себе, он не жалуется, он тоскует:
— Если бы можно было… на речку, на лужайку, в прохладу дерев… И чтобы купальщицы плескались, а я бы писал этюды. Голова — словно спелый арбуз, вот-вот треснет, а так хочется писать какую-нибудь… полнушку.
— Папочка, ты сделал уже столько прекрасных купчих и красавиц!
Немногословная Юлия Евстафьевна промолчала, она понимала: художник ненасытен. Но как найти выход, где взять натуру?
— В голове моей уже все готово, композиция есть: самовар, арбуз, блюдце в руках красавицы, виноград и прочие яства…
— Ира! — нашлась Юлия Евстафьевна. — А твоя знакомая Галя Адеркас, она, кажется, поправилась, вошла в зрелый возраст, а? Может быть, пригласить ее?
— Мне бы только лицо зарисовать, а прочее у меня вот тут! — Борис Михайлович коснулся лба.
— Мама попала в точку! — вскочила Ирина. — Галя вполне подойдет, я схожу за ней, позову?
— Лучше мне самой сходить, — деликатно заметила мать. — И не сегодня, а завтра.
— О, моя Муза! — вздохнул Кустодиев.
(Кстати, нередко бывавший в доме первый биограф Кустодиева Вс. Воинов записал, что сказал художник: «…он сказал, что его идеал вовсе не дебелые женщины, но когда он пишет картины, то тонкие и изящные красавицы его не вдохновляют и не кажутся интересными. Вот тут и решай вопрос о „Музах“!»)
Тем полуголодным летом 1918 года Кустодиев начал писать ту самую «Красавицу за чаем» (а еще с арбузом, с кошкой возле плеча), которая висела в нашем уральском городке в дни войны. Значит, художник ее писал тоже в суровые военные времена? Как же он сумел вдохновиться? Лицо ее излучает покой, глаза полны созерцания, а краски яростно ликуют — назло всем мерзостям, которые творятся в мире!
По воспоминаниям знавших ее, Галя была умной, красивой девушкой, студенткой медицинского отделения. Лицо ее сразу привело художника в восторг, он быстро сделал карандашный рисунок. Но от рисунка до картины прошло еще несколько недель. На рисунке — это умная кокетливая девушка с весьма своеобразным выражением лица. Волосы завязаны платочком, на груди бантик.
