Для картины из реквизита, хранившегося в мастерской, было выбрано пышное платье, голубое с белой отделкой. В руках она держала блюдечко с золотой каймой, рядом стоял самовар. Немало труда ушло на то, чтобы достать арбуз, без которого и картина не картина. Так виделось Кустодиеву. Был куплен арбуз, появились и фрукты — чего не сделает жена для любимого мужа!
Композиция, цвет, соотношение тонов — все было решено. Осталось из студентки-красотки сделать волжскую красавицу! Добиться того выражения, которое грезилось художнику, — покой, достоинство, смирение. Разве не такое необходимо в это жесткое, беспощадное время? — и ему, и всем петроградцам.
Болезнь, как ни странно, углубила зрение художника, обострила чувство красоты. Осталось соединить декоративность, лубочность образа, даже иконность — с психологической точностью. Это удастся: недаром же его называли мастером психологического портрета.
Еще неделя, две-три — и он может показать картину Лужскому, Замятину, Ремизову, Шаляпину… А что уж говорить об Ирине-Путяше? Она прыгала от восторга.
Зимой 1920 года в Мариинском театре решено было ставить оперу «Вражья сила». Шаляпин — режиссер спектакля и исполнитель партии Еремки — предложил оформление к спектаклю заказать Кустодиеву. Кому же еще? Он, можно сказать, «Островский в живописи», мастер русского пейзажа, старый театрал.
Шаляпин приехал к нему вместе с директором театра, они обсуждали характер декораций, а через неделю Борис Михайлович уже сделал черновые эскизы, от которых Федор Иванович пришел в восторг.
…Снег летел ошалело, слепил глаза. Извозчика не было, и Шаляпин, пробираясь на Введенскую, чертыхался. На днях на собрании работников театра кто-то выступил с дурацкой речью: мол, пусть актеры помогают рабочим расставлять декорации — дескать, равенство. Шаляпин, чтобы проучить таких «защитников равенства», когда собралась публика и он должен был петь Демона, заявил: «А я петь не буду… У нас же равенство, так сегодня Демона пусть поет плотник Трофимов, а я декорациями занимаюсь». Конечно, проучил он их хорошо, но… в душе досадовал на себя.
С трудом добравшись до Введенской, позвонил в двери, ему открыли — и Федор Иванович в роскошной распахнутой шубе остановился на пороге мастерской. Был он бурно дышащий и румяный, белый пар повис в воздухе.
— Не жарко у вас, Борис Михайлович, не жарко. Я бы на вашем месте потребовал у местных властей дров побольше. Да, да, побольше и посуше… Небось, пальцы мерзнут в работе-то?
— Просили уж, Федор Иванович. Нет, говорят, дров… — рассеянно отвечал художник и не отрывал глаз от красавца Шаляпина (как же он любил такие открытые русские лица!), от его богатой живописной шубы. Казалось бы, и брови незаметные, белесые, и глаза блеклые, серые (не то что у южан), а красавец, богатырь. Вот кого рисовать! Певец этот — русский гений, облик его должен сохраниться для потомков. А шуба! Какова шуба на нем!..
— Федор Иванович! Попозировали бы мне в этой шубе, а? — попросил Кустодиев.
— Ловко ли, Борис Михайлович? Шуба хорошая, да может, краденая она, — пробурчал Шаляпин.
— Шутите, Федор Иванович?
— Да нет. Неделю назад получил я ее за концерт от какого-то учреждения. Денег или муки у них не было мне заплатить. Вот и дали шубу.
— Ну, а мы ее закрепим на полотне? Закрепим, а? Уж больно она гладкая да шелковистая.
Кустодиев взял карандаш, бумагу и тут же принялся делать набросок, быстро и весело взглядывая на Шаляпина. Рука сразу обрела легкость в рисунке, а линии — музыкальность.
— Потерпите немножко, Федор Иванович… Чем-то вы как будто расстроены?..
Шаляпину хотелось сказать: возмущен он тем, что в театр набрали хористов, которые не знают музыкальной грамоты, что Ермоленко-Южина должна петь чуть ли не при нулевой температуре, что в театре масса беспорядков… Сказать все это Кустодиеву? Художнику, который работает в нетопленой мастерской? Жаловаться на тяготы жизни человеку, прикованному к коляске, калеке? Лучше развлечь его.
— Хотите, спою? — Гость прокашлялся и, чуть опустив глаза, запел тихо, почти не открывая рта:
Голос звучал негромко, осторожно, точно кто-то большой ступал мягкими шагами:
Последний звук крадучись ушел куда-то, и стало тихо, как после грозы.
Карандаш замер в руке художника. Кустодиев боялся пошевелиться.
А Шаляпин, желая доставить еще больше радости хозяину, встал, раскинул руки и запел арию Еремки из оперы «Вражья сила»:
Сразу стало тесно. Большой хищный зверь веселился — голос рос и рос. Он сокрушал стены. Вот уже как бы вышел на улицу, на широкую улицу.
