— Вон, значица, как… — произнес матрос-великан. Снял бескозырку, и жесткие кудри рассыпались по лбу. — К примеру, вот эту гражданочку сколько дней вы рисовали? — он показал на портрет Юлии Евстафьевны.
Кустодиев прищурился, как бы оценивая степень его восприятия:
— Эта «гражданочка», как выразились вы, моя жена, а писал я ее всю жизнь и… еще три дня.
— Ясно. А вот эту картину сколько рисовали? — он заинтересовался «Степаном Разиным».
— «Степана Разина» я писал четырнадцать дней, а думал о нем с детства, с астраханских времен.
— Так, значица, Стенька Разин. Хорошо вы рисуете революционные картинки. Вот раздавим мировую гидру контрреволюции — тогда начнется совсем прекрасная жизнь, праздник всем художникам будет. Ну, извиняйте, мы пойдем…
Стояла ранняя холодная весна. Петроград мрачнел и мрачнел. Улицы не убирали, трамваи не ходили, поезда — от случая к случаю, в магазинах — очереди. Юлия Евстафьевна сбивалась с ног — больше не могли платить ни горничной Аннушке, ни служанке, теперь только на ней одной лежала семья, еда, квартира, мастерская. Что сталось с «лесным ландышем», который там, под Костромой, когда-то покорил молодого художника? Она постарела, осунулась и с грустью глядела в зеркало: волосы редкие, седые, глаза усталые, лицо озабоченное, без игры и блеска, а еще надо учить Иришу.
Сосед их доктор Бубличенко вспоминал: «И Борис Михайлович, и Юлия Евстафьевна представляли своим ребятам заниматься, чем они хотели. Впрочем, дело не обходилось и без нотаций, и даже частых иногда. Дом держался Юлией Евстафьевной — властной, но очень тактичной хозяйкой. Как-то так выходило, что слушались мы ее беспрекословно».
Жена (Муза?) знала, когда надо позвать массажистку, как сделать утренний туалет, по выражению лица знала, в каком проснулся муж состоянии и что нужно. С трудом доставала продукты и постоянно мыслями возвращалась в летнюю их усадьбу, в «Терем»: вот где и продукты есть, и всякие лечебные травы.
Не раз просила мужа:
— Боря, я съезжу в нашу усадьбу, а? Что там в «Тереме», не сгорел ли? Или охраняет управляющий…
Кустодиев сердито помотал головой:
— Ты же знаешь, что творится на железной дороге, какие там попутчики. Я уже говорил тебе! А если с тобой что случится — я этого не перенесу.
Она прижалась щекой к его голове, поправила одеяло:
— И все-таки разумнее было бы поехать, у нас же ничего нет.
— Я сказал: не пущу тебя! — заметил, раздражаясь.
Юлия Евстафьевна наклонилась. На коленях у него мурлыкала кошка с целым выводком котят: Кэтти перетаскала их по одному из холодного угла комнаты и обосновалась на коленях у хозяина, а он был доволен: мог греть руки о теплую шерсть Кэтти. В квартире было холодно, окна дрожали от ветра.
— Ну хорошо, а в магазин-то ты меня отпустишь? — улыбнулась она.
— Хорошо. Но прошу тебя: будь осторожна. Кажется, подморозило, скользко… А мне хорошо бы еще один плед.
— Не забыл? Вечером к нам зайдет Евгений Иванович Замятин. Я попросила его взять что-нибудь с собой почитать.
— Славно! — обрадовался Борис Михайлович и потер руки, предвкушая интересный вечер.
Замятин был человеком запоминающимся — и в творчестве, и в жизни. Он объездил немало стран, за что получил прозвище Англичанин, имел дом в Лебедяни в Тамбовской губернии, был дружен с Ремизовым и от него знал о Кустодиеве, о его неподвижности. И с удовольствием согласился почитать, когда попросила Юлия Евстафьевна. «На злобу дня», — шепнул ей.
— Здравствуйте, дорогой Борис Михайлович!
Замятин одним взглядом охватил все — покрытые пледом ноги, улыбающееся лицо, маленькие белые руки. На столе стояли чашки с молотым овсом, заваренным кипятком. Горела буржуйка.
— Пожалуйста, садитесь, будьте как дома…
Замятин постарался скрыть смущение от вида закутанных ног художника. Он поспешил сразу перейти к делу:
— Я обещал вам, Юлия Евстафьевна, почитать, так вот… Правда, не совсем то, что надо бы, однако… Может быть, сразу и начнем?
— Попейте чаю сперва! — откликнулся Кустодиев. — Нельзя даже в наше время без чая. А Юля мастерица, из каких-то трав заваривает такой чай, что ой-ей-ей!.. И вот еще киселек.
Они поговорили об общих знакомых — Ремизове, Волошине, Пришвине. Замятин залпом выпил чай, крякнул и вынул листочки:
— Так сказать, «на злобу дня», не возражаете? Вечного дня… «Арапы».
«На острове на Буяне — речка. На этом берегу — наши, краснокожие, а на том — ихние живут, арапы.
Нынче утром арапа ихнего в речке поймали. Ну так хорош, так хорош: весь — филейный. Супу наварили, отбивных нажарили — да с лучком, с горчицей, с малосольным нежинским… Напитались: послал Господь!
И только было вздремнуть легли — вопль, визг: нашего уволокли арапы треклятые. Туда-сюда, а уж они его освежевали и на углях шашлык стряпают.
Наши им — через речку:
— Ах, людоеды! Ах, арапы вы этакие! Вы это что ж это, а?
— А что? — говорят.
— Да на вас что — креста, что ли, нету? Нашего, краснокожего, лопаете. И не совестно?
— А вы из нашего — отбивных не наделали? Энто чьи кости-то лежат?
