Шаляпин стоял на месте, а Еремка, арию которого он исполнял, приплясывал и заигрывал, подмигивал и качался. И все это делал один только голос!
Кустодиев прижмурил свои зоркие глаза, и голос Шаляпина нарисовал целую картину: сверкающий на солнце снег, гулянье на Масленой неделе, блины, самовар на столе и гармонику…
А 7 ноября 1920 года был день премьеры оперы «Вражья сила» — спектакль для рабочих ударных заводов. Свет погас. Кустодиев вместе с женой сидели в темной ложе. Перед ними появился, чертыхаясь, Шаляпин:
— Сидят там то ли циркуляры, то ли чиновники и не дают электричества! У меня в театре — и нет света!
Взволнованный и бледный, в белой сорочке и темном пиджаке, художник с волнением уговаривал Шаляпина:
— Федор Иванович, чтоб вас-то послушать, можно и в темноте посидеть. Вы посмотрите, как публика ждет, а это ведь не прежняя публика, это рабочие. Вы подумайте: чуть не все тут вообще в первый раз, они же никогда не слушали оперу.
Шаляпин озадаченно умолк и внимательно посмотрел на художника, как тогда, в мастерской… Свет все же дали.
Тяжелые беглые звуки увертюры раздались в оркестре. Поднялся занавес, и открылась сцена гулянья. Декорация была великолепна: торжественна, монументальна, вместе с тем прозрачна и полна мелких деталей быта. На фоне балаганов, трактиров, деревянных домов и берез шло народное гулянье. Шаляпин-Еремка в рубахе-косоворотке, в фартуке, с взлохмаченной бородой и волосами вышел, слегка приплясывая. Прищуренные глаза смотрели диковато. Недобрая ухмылка сменилась хохотом, а затем лукавым ехидством. Какая пластика, сколько естественности, музыкальности в каждом жесте! — восхищался Борис Михайлович. — Вот бы чей портрет в полный рост сделать!
Кустодиев прикрыл глаза, и ему представилась уже готовая картина. Шаляпин во весь рост! Шуба нараспашку. А позади вот эта самая Масленица. Да-да! Можно использовать декорации «Вражьей силы». Это будет облик незнакомого (и такого знакомого!) русского города. А картину так и назвать: «Ф. И. Шаляпин на гастролях в незнакомом городе».
Опустился занавес. Шаляпин со сцены показывал рукой в сторону их ложи. Кустодиев и Юлия Евстафьевна не заметили, что сначала окружающие, а потом и весь зал обратились к их ложе, и раздались аплодисменты.
Зал аплодировал автору декораций, а сам он от смущения готов был спрятаться в глубине ложи.
…Прежде чем писать задуманную картину, портрет Шаляпина, художник сделал несколько подготовительных рисунков, этюд на маленьком полотне, отдельно несколько раз голова Шаляпина, потом портреты его дочерей, секретаря Дворищина — он решил поставить его возле афиши, извещающей о приезде в провинциальный город знаменитого баса.
Во время сеансов художник и певец разговаривали, вспоминая Волгу, Каму, свое детство, былые дни, общих знакомых.
В те дни Кустодиев писал другой портрет — молодых ученых Семенова и Капицы. Так что оба портрета стояли некоторое время в мастерской рядом. Молодые ученые, приходя, видели полотно с Шаляпиным. А когда Федор Иванович однажды встретил у Введенской церкви Петра Капицу, зайдя в мастерскую, спросил Бориса Михайловича:
— Знакомое лицо, а где я его видел — шут знает.
— Не этот? — Кустодиев показал портрет двух физиков.
— Он! Кто это?
Борис Михайлович засмеялся и рассказал, как начал писать этих молодых людей.
— Пришли и говорят: «Вы знаменитых людей рисуете. Мы пока не знамениты, но станем такими. Напишите нас». И такие они бровастые, краснощекие (им и голод нипочем), такие самоуверенные и веселые были, что пришлось согласиться. Притащили они рентгеновскую трубку, с которой работали в своем институте, и дело пошло. Потом и гонорар принесли. Знаете, какой? Петуха и мешок пшена! Как раз заработали тогда где-то под Питером, починили какому-то хозяйчику мельницу.
Кустодиев смеялся, шутил, при Шаляпине у него поднималось настроение. Об этих сеансах сделал свои записи В. В. Воинов:
«…Сам Шаляпин такой огромный, комната для него мала, так что художник не мог охватить его фигуры целиком… Тут нужен был отход по крайней мере раза в два-три больше. Был выполнен этюд и ряд подготовительных рисунков. Затем перенесение на огромный холст по клеткам. После этого картину наклоняли так, что Борису Михайловичу, сидя в кресле, приходилось работать, глядя вверх (это с его-то болями в шее, в руках!). Б. М. говорит, что порой он сам как-то плохо верит в то, что написал этот портрет. Настолько он работал наугад и ощупью.
Мало того, он ни разу не видел этого портрета целиком в достаточном отдалении и не представляет себе, насколько все удачно вышло. Это прямо поразительно! Ведь это один из самых „цельных“ и удивительно слитных портретов Кустодиева. Трудно себе представить, как мог Борис Михайлович создать такую махину, видя лишь небольшие участки своей работы, и даже не взглянуть на целое… Какой изумительный расчет и уверенность в своей работе».
Художник работал долго, но словно не спешил расстаться с любимым полотном. Чем дальше продвигалось дело, тем дороже становилась картина.
