У Шаляпина с этим портретом между тем связывалось все самое дорогое: не только секретарь и друг его тенор Дворищин, не только дочери — Марфа и Марина, но счастливая, как в мечтах, его родина — Русь, празднично-нереальная и шумная. На портрете появился даже его любимый бульдог Роб-Рой. Кстати, писать бульдога оказалось нелегким делом. Чтобы он стоял и держал морду вверх, на шкаф сажали кошку.
…Шли последние дни работы над картиной. Сам портрет закончен. Кустодиев делал уменьшенное повторение его для Русского музея. В конце работал мучительно, преодолевая физическое недомогание, усталость. Так было всегда: как только заканчивал работу — слабел, а потом становился к ней равнодушен, словно это уже не его вещь.
«Лихорадочно, — говорил он, — с подъемом работаю только вначале, когда выясняется композиция. Дальше темп работы понижается: расхолаживает „доделка“ белых пятен холста. Вообще художник только и счастлив во время самой работы, самого процесса. Затем, когда картина написана, становишься к ней как-то равнодушен».
Однако, делая повторение этой картины, он продолжал ее любить. С каким упоением писал правый угол второго плана! Там на морозе сверкает золотом самовар. И дым от него идет такого дивного желто-голубого цвета…
Кажется, ему удалось добиться того, чтобы картина «говорила», как у старых голландских мастеров.
В. Воинов записал со слов художника:
«Говорят, что русский быт умер, что он „убит“ революцией. Это чепуха! Быта не убить, так как быт — это человек, это то, как он ходит, ест, пьет и так далее. Может быть, костюмы, одежда переменились, но ведь быт — это нечто живое, текучее.
Б. М. решительно протестует против того, что у него литература или сюжетность; нет, у него рассказ. Рассказ Б. М. понимает очень широко и глубоко. Рассказ — это то, что чувствует художник, рассказывать можно каждым мазком, каждой формой…»
В «Портрете Шаляпина» художник «рассказывает» о том, как лошадь мчится с бубенцами, как зазывает прохожих лихач: «Эх, прокачу!», как легки саночки с красной кошмой. На скамеечке судачат бабы. В балаганах силач, играя мускулами, бросает гири. Черт хвостатый и балерина. А с горки катаются дети.
Небо не голубое, нет, оно зеленоватое, это оттого, что дым желтый. И, конечно, в небе любимые галки. Они дают возможность выразить бездонность небесного пространства, которое всегда так влекло и мучило художника.
…Возвратившись с очередных гастролей, Шаляпин поспешил на Введенскую. Он горел нетерпением: «Чудо что за картина, Борис Михайлович! Но когда закончится работа? Я скоро снова уезжаю!»
— Вернетесь — и закончим, Федор Иванович.
Шаляпин сомкнул брови. Когда-то он вернется? На этот раз едет за границу.
— Борис Михайлович, не могу я уехать без этой картины. Она для меня как Россия…
Наконец этот день наступил. Шаляпин явился с шампанским, с невиданным по тому времени тортом, шумный и радостный. Достал из бумажника кучу денег.
Федор Иванович ходил вокруг художника, хлопотал, пытаясь поддержать торжественность момента, но за этим шумным весельем словно хотел скрыть истинное настроение — настроение невысказанной вины и необъяснимой грусти. Художник же был неразговорчив. Силой духа выиграл он бой за это гигантское полотно, хотя был крайне утомлен, а теперь?.. Неужели он больше не увидит свою картину? Неужели Федор Иванович не вернется?
Дворищин и сын Шаляпина Борис поставили картину на пол. Прежде чем запаковать, все несколько минут молча смотрели на нее. Художник наконец увидел ее полностью и на значительном отдалении. Буйная красочность, цвет материальный, чувственный, рассыпанный с русской щедростью… Лицо певца показалось на этом фоне не столько радостным, сколько странно-капризным. Показалось, что фон кустодиевского чудо-города и образ певца словно противоречат друг другу. Впрочем, это показалось лишь на минуту. А может быть, певец и художник выдумали такую Россию? Нет, помнят и хотят ее сохранить!
В каком-то внезапном порыве Шаляпин наклонился к Кустодиеву, огромными своими руками бережно обнял маленькую фигуру в вельветовом пиджаке и произнес негромко, так, чтобы никто не услышал, кроме художника: «Если я когда-нибудь видел человека высокого духа, так это вы…»
Ирина не спускала глаз с Шаляпина, она не раз слушала его в Народном доме, он был ее кумиром, и не замечала, какой грустью наполнились глаза ее отца. Долгим печальным взглядом провожал он выносивших огромное полотно и знал: больше никогда не увидит его. Таким же печальным взглядом провожала гостя Юлия Евстафьевна…
Федор Иванович из всех своих изображений (а его писали выдающиеся мастера) более всех любил этот портрет и был страшно благодарен художнику. Он увозил с собой за границу… Россию. Ведь Кустодиев прислушался к его просьбам и запечатлел именно то, о чем просил певец. Все годы, которые он провел за границей, эта картина была рядом с ним. Достаточно на нее взглянуть — и Шаляпин переносился в потерянную, блаженную Россию с ее прекрасными зимними небесами…
