Открылись струящиеся золотистые волосы, необъятные бело-розовые плечи, бедра и ноги, плавные, как река, и крепкие, как стволы деревьев. Стыдливый жест руки с веником, добрый взгляд. Он все же вновь преодолел натуру и, пользуясь опытом психологического портрета, придал ей благодушное выражение.
Кустодиев минуту-другую смотрел на холст, как на чужой. Наконец сказал тихо, как не о себе:
— Пожалуй, недурно… А? Да, можно сказать, я написал неплохую вещь. — И счастливая улыбка осветила его бледное лицо…
Его обвиняли в натурализме, а он создавал, почти отвлекаясь от натуры. Ведь все его картины — сплошная иллюзия!
«Что такое картина вообще? Это чудо! Это не более как холст и комбинация наложенных на него красок. В сущности, ничего нет! И почему-то это отделяется от художника, живет особой, отдельной жизнью», — думал Борис Михайлович.
Его обвиняли в том, что он воспевает старую Русь, купеческий и мещанский быт; обвиняли даже, как всех «мирискусников», в ретроспективности, а он не укладывался в рамки одного течения в искусстве. Его ретроспективность была особой способностью помнить далекое, детское, находить в прошлом настоящее.
Его всегда увлекала двойственная природа вещей, он стремился не создавать теории, а выявлять законы, лежащие в основе жизни, предмета, живописи, и — не любил умничать.
Всеволод Воинов, который тогда вел дневниковые записи, почти ежедневно наблюдал любимого художника, он поражался, как в таком положении слабости, сидя в кресле-каталке, этот богатырь духа мог написать еще и это полотно.
Разве не странно, что именно Кустодиев, с его наблюдательностью и дальнозоркостью, с его способностью не выпускать из поля зрения мелочей, создает такие величественные полотна, как «Шаляпин», как «Венера».
Борис Михайлович, прищурившись, смотрел на кусочек синего неба и белые облака, еще не успевшие потемнеть в петербургских высях.
«Какой фон взять для Волошина? — думал он. — Любимый среднерусский?.. Его он может писать с закрытыми глазами… Яркое майское небо, фарфоровая синева вполне гармонирует с голубыми глазами Максимилиана Александровича…»
Голубой, синий цвет ему дается так же, как и красный… Вон каким натюрмортом с фазанами и раками чуть не в одном красном цвете удивил Добужинского. А синева? Это ж чудо из чудес! А тут брать надо не синий, чистый кобальт, не берлинскую лазурь, а более примешать белил, чтобы получилось светло… Ах эти краски, ликующие краски — они дают жизнь, свежесть, силу, хотя… неизвестно, какой тон годится для Волошина…
Когда-то, в начале века, в начале, как теперь пишут, Серебряного века, влекли его тона благородные, черные и белые… Билибин — черно-белый, только гвоздика красная в петлице. «Монахини», писанные в Ладоге, — тем более, да и мадам Нотгафт, жена Федора Федоровича — в бледных, сиреневых тонах, специально шарф наброшен… Матэ — тоже в благородной сдержанной манере, за то его и похвалил тогда Бенуа. А теперь?..
Кустодиев смешал синие, белые краски, добавил чуть розового, поколдовал на палитре. Что получилось? Не среднерусское и не черноморское… Видел он море у матери в Батуме, в поездках по Италии, в Венеции… А у Волошина в Коктебеле не бывал. Зато читал его стихи, да и жена вслух читала. И что-то общее чувствовал.
Невысокий, но могучего сложения человек, с шапкой густых, как заросли ежевики, волос… Стихи пронизаны поклонением природе, Крыму — в них что-то языческое… и это тоже сближает художника с поэтом. И тот и другой, похоже, ищут в жизни радость, мудрость и, не находя вокруг, уносятся в собственное восхищение солнцем, красотой, сущностью человека. Шумом вечного моря, неустанной волны, силой Карадага, гор и вечности, солнца веет от стихов Волошина:
Тот же настрой исходил от «Маслениц» Кустодиева, от его зимних снегов, блистающих под солнцем.
Вс. Воинов записал в дневнике, что работа над портретом началась в апреле, и с этого дня часто ездил к Кустодиеву, тоже рисовал и наблюдал работу.
5 мая 1924 года он записал: «Поехал к Кустодиеву рисовать М. А. Волошина (первый рисунок вышел довольно удачным!). Позже пришел К. Е. Костенко. Максимилиан Александрович прочел нам свою поэму „Протопоп Аввакум“ — это одно из сильнейших его произведений! В нем, как сказал сам Волошин, он хотел передать голос Аввакума. Еще он прочел свои революционные портреты „Матрос“ и „Красноармеец“… Б. М. подарил мне оттиск новой обложки к книге Лескова „Амур в лапоточках“, крестьянский роман».
