Психологический портрет поэта в карандаше получился хорошо: могучий, цельный и чистый человек, а глаза яростные, взыскующие. Но фон? Борис Михайлович засыпал утомленным, да еще и угнетенным, и видел синие сны: то груды бирюзы, то аквамарин, то какие-то пирамиды, излучающие голубизну моря. А просыпаясь, думал: редко бывает море голубым, оно всюду разное…
Они встречались опять, говорили о смутном времени, о русской истории. Волошин цитировал писателя XVII века: «Русский человек не знает меры и все бродит по пропастям». Он был энциклопедически образован, не раз писал статьи о живописи. Например, однажды блестяще подвел итоги «живописной зимы»:
«Современное русское искусство растеклось столькими рукавами и былые тенденции отдельных групп стали настолько крайними и обостренными, друг друга взаимно исключающими, что обнять их трудно… От критика теперь требуется много терпения и эклектизма. Немыслимо любовь к Сомову совместить с любовью, например, к Гончаровой или Лентулову. „Новое искусство“ породило внутри себя все направления от крайне правых до крайне левых: от академии в дурном смысле („Союз“) и академии в хорошем смысле („Мир искусства“) до крайних революционных групп, идеалистически декоративной „Голубой розы“ и реалистического „Бубнового валета“»…
Статью эту вместе читали Добужинский и Кустодиев — тогда-то «схулиганили» своими «новаторскими» картинами под псевдонимом «Пуговкин».
Макс Волошин, уже несколько лет назад избравший своим местопребыванием Крым, построивший там дом и принимавший любого гостя, оставался в стороне от этих влияний. Его питала крымская земля, он чувствовал себя здоровым физически и нравственно и не терял свежего взгляда на живопись.
В то же время российские центры, Петербург, Москва, с начала века что-то утратили, их разъедали сомнения и нигилизм. Об этом точно написал другой поэт — Владислав Ходасевич: «…годы душевной усталости и повального эстетизма. В литературе по пятам модернистской школы, внезапно получившей всеобщее признание как раз за то, что в ней было несущественно или плохо, потянулись бесчисленные низкопробные подражатели. В обществе тщедушные барышни босиком воскрешали эллинство… В горячем, предгрозовом воздухе тех лет было трудно дышать, нам все представлялось бессмысленным и двузначащим, очертания предметов казались шаткими. Действительность, распыляясь в сознании, становилась сквозной. Мы жили в реальном мире — и в то же время в каком-то особом, туманном и сложном его отражении, где все было „то, да не то“… Явления становились видениями. Каждое событие, сверх своего явного смысла, еще обретало второй, который надобно было расшифровать. Он легко не давался, но мы знали, что именно он и есть настоящий».
Кустодиев и Волошин не страдали ни душевным эстетизмом, ни нравственной усталостью. Один для этого был слишком болен, другой дышал не искусственным, а настоящим воздухом Эллады, Киммерии. И потому сеансы протекали незаметно, да и неизвестно, чему больше они отдавали времени: живописи или рассуждениям о ней. Рука художника еще держала кисть, но уже слабела, и тогда Юлия Евстафьевна предлагала попить чаю и — если не против гость — почитать последние стихи.
Волошин вставал со стула, опирался на спинку, он стоял, как самовар, — широкий, невысокий, с шапкой волос, сияющими синими глазами — и читал.
Поэму «Протопоп Аввакум» Волошин посвятил Василию Сурикову — она дышала духом сибирским, сильным, несгибаемым. Голос его тоже дышал воздухом, горами Коктебеля, Крыма, раздираемого то красными, то белыми:
Как-то во время одной из встреч Волошин принес и показал свои акварельные пейзажи Крыма.
Кустодиев встрепенулся:
— Прекрасные, тонкие, одухотворенные акварели! Вы не оставите мне их ненадолго?
— Я готов и подарить их! — откликнулся Волошин.
А Кустодиев понял, вот он, фон этого портрета! Он не имеет права на отсебятину, нужен именно его, киммерийский фон.
Воинов сохранил и этот факт:
«27 мая. Вечером навестил Кустодиева. Сегодня он чувствует себя лучше и работал с увлечением на портрете М. А. Волошина. Для фона Б. М. воспользовался акварелью Волошина и изобразил его таким образом на фоне киммерийского пейзажа, а не среднерусского, как задумал раньше. Связалась фигура с фоном очень хорошо».
