— Мне только сейчас пришло в голову, что я уже взрослый дядька. Окончательно и бесповоротно, доподлинно и официально. Взрослее некуда. Но, если честно, я иногда забываю об этом и пребываю в полной уверенности, что мне по-прежнему двадцать два. Понимаешь, о чем я?
Меня удивляет его вопрос. Он сам должен знать, что я этого не понимаю. И понять не могу. Для меня двадцать два — почти старость.
— Вообще я уверена, что тебе сорок четыре. Сколько я себя помню, ты всегда был взрослым дядькой, — говорю я.
— Да, наверное. Ты сама почти взрослая женщина, и я твой
После маминой смерти я ни разу не видела, чтобы папа лил слезы, но в те первые несколько месяцев он постоянно ходил с воспаленными, красными глазами, как будто только что плакал, прячась от всех.
Я молчу, потому что не знаю, что говорить. Мамы нет, она нам уже не поможет.
Я тоже не приспособлена к такой жизни.
— Жаль, что, когда ты была маленькой, мне никто не сказал: вот оно, самое лучшее время. Прямо сейчас. Самое лучшее время. Ты молод, жизнь прекрасна. Однажды все рухнет, полетит под откос, накроется медным тазом… выбирай любую метафору. Твоя мама сумела бы подобрать самое верное выражение. В общем, однажды все кончится, так что расслабься и получай удовольствие, пока есть возможность. Когда я только начал работать в аптеке, мне снились кошмары, что я по ошибке продал не то лекарство. Дал миссис Джаллари валиум вместо сердечных капель. Или отмерил неправильную дозировку успокоительного для сынишки мистера Заковица. Но у нас с твоей мамой… у нас все было хорошо. Всегда.
Я чувствую, как у него дрожат плечи, и смотрю прямо перед собой. Если он сейчас заплачет, если он сейчас сорвется — после того, как сам все решил: продал наш дом в Чикаго, снова женился, переехал в Лос-Анджелес и даже не дал мне права голоса, хотя речь шла и о
— Один мудрый человек в нашей семье говорил: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее». — Это все, что я могу сказать. В горле встает комок.
Я не могу сказать
Мне что-то мешает.
— Я все понимаю. Это несправедливо, что тебе приходится меня утешать, — говорит папа, глядя на холмы, на свет в окнах других домов. Он поворачивается ко мне. — Я взрослый, а ты ребенок.
— Правда, ребенок? А я не заметила.
Папа крепко зажмуривается, прижимает к глазам кулаки, а потом резко опускает руки, как будто решив, что пора заканчивать с жалостью к себе.
— Ты прямо копия мамы. Мудрая не по годам. Помню, когда ты была совсем маленькой и лежала в кроватке, глядя на меня, я думал: «Эта малышка уже сейчас видит меня насквозь».
Я удивленно смотрю на него. Он ошибается. Я не вижу его насквозь. Он сложнее и глубже, чем готов признать сам.
Я видела, как он заказывал каберне к мясу. Неоднократно. По собственному желанию.
— Папа? — У меня опять вертится на языке:
— Значит, по-твоему, сорок четыре — это уже старость? — Он улыбается. Он сумел взять себя в руки. Сумел справиться с тем, что его угнетало.
— Глубокая старость, — говорю я.
— Надо будет сказать Глории, пусть добавит в список покупок подгузники для старых хрычей.
Шутка совсем не смешная, но я смеюсь. Потому что могу рассмеяться. Если уж не посочувствовать, то хоть поддержать человека смехом. Все-таки это мой папа.
КН: три правды: (1) перед тем как начать читать книгу, я всегда заглядываю на последнюю страницу, чтобы знать, чем все закончится, то же самое с последними сценами в фильмах. (2) у мамы в аптечке и вправду целая аптека. Ксанакс. Викодин. Перкосет. полный набор, и она их принимает. все время, кажется, это проблема. (3) у тебя красивые руки.
Я: Не по порядку, но… (1) У меня мамины руки. Она играла на пианино. Я сама выдержала два урока, а теперь жалею, что не стала учиться. Иногда я слушаю ее любимые музыкальные произведения и притворяюсь, как будто это играет она. Не знаю, зачем я тебе об этом рассказываю. (2) Если я начинаю книгу, я обязательно дочитаю ее до конца, даже если она мне не нравится. Но я никогда не заглядываю на последнюю страницу. Не люблю знать заранее, чем все закончится. (3) Знаешь, что странно? Мой папа — фармацевт. Честное слово. Я знаю, что это за лекарства. И очень сочувствую твоей маме.
— Привет, сухой клубень, — говорит мне Итан, когда мы снова встречаемся в библиотеке. Каждый день одна и та же футболка с Бэтменом, то же кресло у «Кофеюшечки», и теперь — тот же стол у окна, за которым он дожидался меня в прошлый раз. Сразу видно, что человек следует установленному ритму жизни.
— Вот, значит, как? — говорю я, но с улыбкой. Мне нравится эта дружеская фамильярность. Нравится, что он придумал мне прозвище. — Ты вроде бы говорил, что это хорошее обзывательство.
