Три правды о себе полностью

Я думаю о прыще у себя на подбородке, который замазала тональным кремом буквально полчаса назад перед зеркалом в туалете. Думаю о своих руках, рыхлых и бледных, а не подтянутых и загорелых, как у Джем. О своих непослушных бровях, которые всегда получаются несимметричными, даже если убить целый вечер, чтобы выщипать их одинаково. О своей одежде, почти такой же невзрачной и неприметной, как у Калеба, но девушке вроде бы не пристало стремиться быть невзрачной и неприметной. О своем носе — он у меня широкий, и до сегодняшнего дня меня это не беспокоило, — об облупившемся лаке на ногтях. Какая я вся несуразная! Даже мочки ушей у меня некрасивые, длинные и мясистые. Про грудь я вообще молчу. Не грудь, а сплошное недоразумение. Маленькая, но при этом отвисшая — тихий ужас.

Калеб не увидит моего разочарования. Ничего, как-нибудь переживем. Я пожимаю плечами, будто мне все равно. Держу улыбку. Не обращаю внимания на тугой комок в животе, словно все внутренности завязались узлом. Я улыбаюсь сквозь боль — настоящую, глубинную, беспощадно реальную боль.

— Чтобы Лиам ничего не подумал, — говорит Калеб, и теперь я вообще ничего не понимаю. Как будто он бредит. Или говорит на каком-то чужом языке, который я слышу впервые в жизни. На непонятном, отрывистом, резком языке, неприятном для слуха уже в силу своего жесткого звучания.

— Лиам? При чем тут… Погоди, что?

— Просто он может не так понять. Он мой лучший друг, так что, сама понимаешь… — объясняет Калеб.

Но я не понимаю. При чем тут Лиам? Как он может помешать нам выпить кофе?

— Нет, я… в смысле, я даже не представляю… Что он может не так понять? При чем тут Лиам? Он вообще ни при чем. — Я не нахожу слов. Мозги у меня опять отключились. Может быть, Калеб прав: нам лучше общаться буковками на экране. Так действительно проще. Понятнее. И на экране слова сохраняются, и к ним всегда можно вернуться в случае недоразумений.

— Ты же знаешь, что Лиам расстался с Джем. Из-за тебя, — произносит Калеб таким тоном, как будто об этом знает вся школа. Как будто это его не касается.

— Э… нет. Я не знала, что они расстались, но если расстались, я тут ни при чем. — Я говорю так, словно защищаюсь, хотя не понимаю, с чего бы мне защищаться. Я ни в чем не виновата. Я делаю паузу и начинаю заново. — То есть она та еще стерва, и, может быть, он узнал, как она… ну, надо мной издевалась, и поэтому косвенно… не напрямую… это может быть как-то связано со мной, но… Погоди. Что?! — Я опять заговариваюсь, потому что волнуюсь. Я умолкаю, пытаюсь успокоиться и осмыслить услышанное. Наверное, я все неправильно поняла. Он же не хочет сказать, что Лиам… Нет. Лиам не мог бросить Джем, потому что ему нравлюсь я. Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

О боже! Я прикасаюсь к листку бумаги в кармане. Мой билет до Чикаго. Скорее бы завтра. Жду не дождусь, когда можно будет уехать из этого мрачного места. Если бы все зависело от меня, я бы рванула уже сейчас. Мне страшно представить, что подумает Дри, когда эта новость дойдет до нее через школьное сарафанное радио, к которому я так и не подключилась. А вдруг она решит, что я предала нашу дружбу? Но ведь она знает, что Лиам мне нисколечко не интересен!

Но так не бывает. Джем — из тех девчонок, на кого оборачиваются мужчины, не только мальчишки-ровесники, но и мужчины. Среди миллиардов параллельных вселенных нет ни одной, где кто-то расстанется с Джем из-за меня. Разве что… Неужели КН это Лиам? Может ли быть между нами какая-то интеллектуальная связь, ради которой ему захочется преодолеть этот невероятный разрыв между мною и Джем?

Нет. Лиам — единственный ребенок в семье. Никаких мертвых сестер, ни придуманных, ни настоящих. И когда мы общаемся в магазине, я не чувствую, что мы контактируем по-настоящему. Честно сказать, я не знаю, о чем с ним говорить.

Лиам сказал мне однажды в нашу общую смену, что со мной «легко разговаривать» и что я «умею слушать». Мне показалось, он так сказал просто из вежливости. Обычно нечто подобное и говорят робким, стеснительным людям. На самом деле я не умею слушать. Просто больше молчу и даю говорить другим.

Нет, Калеб наверняка что-то напутал.

— Ладно, как скажешь. Но вмешиваться я не буду, — говорит он и уходит.

Он и вправду уходит.

— Подожди. — Я хочу задать миллион вопросов, но понимаю, что, наверное, просто ему напишу. Так будет легче и рациональнее.

— Что? — Калеб оборачивается ко мне. Снова трясет телефоном, как будто это меня утешит: обещание будущих сообщений.

— Ничего. Разговариваю сама с собой.

КН: рада, что едешь?

Я: ЖДУ НЕ ДОЖДУСЬ, КОГДА МОЖНО БУДЕТ УЕХАТЬ ИЗ ЭТОГО МРАЧНОГО МЕСТА.

КН: день совсем не удался?

Я: Знаешь что? Ладно. Неважно.

КН: я могу чем-то помочь?

Я: Уже нет.

Значит, я ошибалась. На письме не так просто выразить свои чувства. Я не смогла написать: Ты меня очень обидел сегодня. Мне не нравится Лиам. У меня пальцы устали печатать. Это всего лишь кофе.