В заботах время пролетало стремительно, и в один теплый осенний день, покупая чай и фрукты, Синди вдруг со всей четкостью осознал: он теперь свой на Парнасе. Он приезжий, ему никогда не стать кем-то вроде родителей Лиу, у него нет шансов разбогатеть, обучая всего одну группу, но Парнас теперь — часть его обыденности, а он сам — частичка — Парнаса, житель Гайи. Раньше он невольно воспринимал квартиру в Парнасе временным пристанищем, как будто был туристом, которому нужно через неделю-две вернуться в Анатар. Теперь же Синди увидел: вот она, его жизнь — уроки, лекции, Квентин и Рэй, «великолепная пятерка», сквер у дома, оранжевый фонарь, местные фрукты, неон реклам и проездной на все виды транспорта, продленный на следующий год. С одной стороны, Синди был рад этому — значит, он сумел устроиться, пустить корни, его жизнь приобрела шаткое равновесие, обросла бытовыми мелочами. С другой, было жалко сказки, в которой жизнь на Парнасе казалась яркой и сладкой, как леденец. Он почти привык к местным красотам, и краски жизни поблекли, и его больше не заливало восторгом при каждом посещении центра, как раньше. Ему хватало впечатлений от шоу, показов и выставок, но теперь лишь по-настоящему сильным вещам удавалось пронять его, тогда как раньше любая мелочь казалась восхитительной, а в любой стекляшке виделся бриллиант.
Квентин, узнав об этом, сказал бы, что у Синди появился вкус.
С третьей стороны, он не мог заявить, подобно тем, кто кутил в центре, что покорил Парнас. Он влился в жизнь Гайи, стал для нее своим, приноровился к местному темпу жизни и другому количеству часов в сутках, изменился даже внешне — и все равно чего-то не хватало. Что-то мешало ему сказать: да, я на своем месте и я счастлив. Другой, быть может, отдал бы пять лет жизни, чтобы оказаться на его месте.
Но другому не снились бы сны Синди Блэка. Те, что приходили, когда он был недостаточно вымотан, чтобы проваливаться в сон без видений.
Он видел сцену. Всегда разную — это мог быть знакомый зал Анатара, любая площадка Парнаса, а то и вовсе неизвестное помещение, созданное его воображением. Неизменным всегда было одно: за границей сцены толпа, которую не получалось разглядеть из-за бьющего в лицо света, скандировала: «Син-ди Блэк! Син-ди Блэк!» И Синди выходил к ним, он выступал — и казалось, что его несет поток энергии, источником которой были тысячи зрителей. Он почти летал тогда, он плакал от счастья и уверенности в том, что теперь-то он там, где должен быть.
Синди никому не рассказывал о своих снах. Больше того, он стыдился их. Синди казалось, что, раз уж он не смог стать известным артистом, знаменитым танцором и получить наяву все то, что он пережил во сне, то и упоминать о своих мечтах не стоит. В конце концов, ему было бы странно жаловаться: он жил на Гайе, связывал свою жизнь с танцами, как всегда хотел, — и лишь нюансы вроде отсутствия славы и тысяч зрителей отличали его повседневность от выстроенных когда-то воздушных замков. Сущие пустяки.
Иногда по утрам, выдираясь из очередного сна по звонку будильника, Синди хотелось выть в голос из-за этих мелочей.
Однажды, когда Синди пришел проводить занятие, он обнаружил в зале незнакомого парня с приятным открытым лицом. Он бродил туда-сюда, оглядываясь, хотя Синди не понимал, что в зале можно рассматривать с таким интересом.
Синди видел этого парня впервые в жизни и решил, что тот перепутал место занятий. Это выглядело тем более правдоподобным, что вся внешность незнакомца сообщала о его рассеянности. Он был полноват, его костюм в клеточку был хорошо пошит, но при этом рукав был перепачкан в чем-то синем, а к локтю сзади прилип репей. У него были красивые кисти рук, но на мизинце виднелась свежая царапина, причем походило на то, что она осталась незамеченной — немного крови так и размазалось по фаланге. Взгляд незнакомца напоминал взгляд ребенка, познающего мир, — яркий и немного восторженный, хотя решительно никаких видимых поводов для восторга поблизости не было.
— Добрый день, — улыбнулся Синди. — Вы кого-то ищете?
Завидев его, парень оживился.
— Вы Синди Блэк? Тогда я к вам. Меня зовут Джонатан.
На лице Синди проступило недоумение, однако следующая фраза кое-что прояснила.
— Квентин сказал, что я могу посетить ваше занятие.
Игнорировать слова человека, для которого директор был не господином Вульфом, а Квентином, не стоило. Синди почувствовал укол недовольства, потому что его-то никто и не подумал предупредить о расширении группы. «Я тут вообще что-то решаю? А если завтра сюда припрется полк солдат и скажет, что все от Квентина, мне тоже надо будет заткнуться и учить?!» — мысль была абсурдной, вызванной дурным сном и хмурым утром, и это понимал и сам Синди.
В зал, пересмеиваясь и переговариваясь, зашла «великолепная пятерка». Синди хлопнул в ладоши.
— Добрый день всем, рад видеть, что мы сегодня в полном составе! Хотя мы не просто в полном составе, а даже с пополнением, с нами сегодня Джонатан.
