Он и сам стал работать хуже, когда выходил на сцену. Иногда он не выдерживал и двигался так, как учил его Цу-О, четко, в танце, выверенном до последнего жеста. Но уже на следующем прогоне срывался, возвращался к тому, что было раньше, и раз за разом выслушивал комментарии. Давно уже никто не получал столько замечаний, даже подтанцовка, девочки из которой после первых репетиций рыдали по углам, уже действовала куда более слаженно, и основной удар доставался Синди.
— Что с вами, — удивленно говорил Демис, — вы же прекрасно начинали, потом стало еще лучше, а теперь регресс. Синди, соберитесь, вы же можете лучше!
После репетиций танцор был уже ни на что не способен: ни разговаривать, ни читать, ни, тем более, танцевать. Лиу поначалу старался во всем его поддерживать, приносил чай, готовил ужин, пытался развлечь. Иногда он даже соглашался помочь Синди разыграть какую-нибудь сцену вроде соблазнения Принцессы или битвы с Героем. Но со временем ему все тяжелее становилось находиться рядом с Синди в подавленном состоянии, и он предпочитал оставить накрытый стол и улизнуть. Синди ел, не чувствуя вкуса, и падал в постель. Он успевал немного восстановиться за выходные, но каждая новая неделя гнула его все ниже и ниже. Он похудел. Один раз Синди даже показалось, что он стал сутулиться — он, у которого всегда была идеальная осанка! Показалось, но танцор еще несколько дней то и дело кидал взгляды в зеркало — а вдруг опять? Он похудел, глаза запали, и в один прекрасный день его потребовал к себе Квентин.
Он даже ничего не стал спрашивать. Подвел Синди к окну, полюбовался на синяки под глазами и заострившиеся скулы и велел:
— Рассказывай.
И Синди рассказал. О том, что он — бездарность, которая не в состоянии справиться с ролью. О том, что ему нравится роль, но он не может играть ее, как положено. О Цу-О, критике, репетициях, о том, что ему жалко отказываться от участия в спектакле, но он не представляет, как выйти на сцену.
Квентин выслушал его, не перебивая, помолчал, а потом спросил:
— Синди, как же ты позволил довести себя до такого? Ты же знаешь, как учат и как грамотно критикуют. Ты же сам преподаватель, что на тебя нашло?!
— Я бездарность, — усмехнулся Синди. — Вам следовало бы меня отстранить. Меня уже ученики боятся.
— Скорее уж за тебя. Я сам на тебя без страха смотреть не могу. Почему ты поверил, что вот это вбивание в пол — нормальная подготовка?! Поверить не могу, что ты на самом деле позволил себя убедить.
Синди покачал головой.
— Вы добры ко мне.
— Если ты не забыл, я тебя тоже учил, — сердито сказал Квентин. — И прекрасно помню, как ты реагируешь на замечания. Иногда очень эмоционально, но с толком. Иначе бы тебя тут давно не было. Я не строю бизнес на жалости.
— У нас с вами похожи стили. Может, поэтому…
— Прекрасно. Теперь ты еще и забыл все, о чем мы говорили. Помнишь? Важнейшее искусство учителя — уметь не прогибать и не ломать под себя! Умелый учитель сможет использовать способности ученика и его индивидуальность!
— Это спектакль, — Синди чувствовал, как темное облако, нависшее над ним последние недели, расходится, но все еще не мог поверить, — там нужен один стиль…
— Ну разумеется. И все должны двигаться, как заводные игрушки, одинаково. Ты сам-то понимаешь, что говоришь? Если ты не вписываешься в постановку абсолютно, тебя должны были отстранить от участия. А тебя пытаются переделать под себя, неужели ты этого не видишь? Самому-то себя не жалко?
И после этих слов Синди стало жалко себя настолько, что его затрясло, в горле запершило, руки задрожали и остановить эту дрожь все не получалось, а Синди не хотелось, чтобы маэстро видел его позор. Квентин быстро встал, куда-то вышел, и Синди попытался засунуть руки между сидением кресла и подлокотниками, но вышло неудобно, и он зажал кисти между бедер.
Квентин вернулся и сунул ему под нос чашку с чем-то резко пахнущим.
— До дна.
Пришлось освободить руки, чтобы взять чашку и выпить. Жидкость оказалась немного кислой, но приятной на вкус.
— Я порядком зол на вашего режиссера, — говорил тем временем Квентин. — Хореографов таких я десятки видел, а вот почему твой Демис молчал? Довести до такого состояния одного из лучших моих учеников — я этого не забуду.
Синди посмотрел на маэстро снизу вверх с недоверием.
— Одного из лучших?..
— Да. Вообще-то я не говорю подобного ученикам — это их расхолаживает и подталкивает лениться, но сейчас твоя самооценка ушла в такой минус, что вреда не будет.
Синди прикрыл глаза. Ему становилось дремотно и спокойно — то ли подействовало лекарство, то ли просто полегчало, как только ему удалось выговориться.
— Разумнее всего тебе оттуда уйти, — сказал Квентин и сел напротив.
— Спектакль жалко, — мотнул головой Синди.
— Я понимаю. Но ты уже чуть не сломался, а тебе еще работать и работать под прессингом, если ты не уйдешь. На всех жалости не напасешься.
— И не только жалко… Это может быть очень красивая история. Я бы хотел в ней быть.
«И это, быть может, мой единственный шанс попасть на сцену», — этого Синди не сказал вслух.
