— С дороги, святая карга, — прищурился Синди и скрестил руки на груди. — Не тебе мешать моим планам!
— Браво, — засмеялась Оша. — Верю.
За последние минуты до поднятия занавеса Синди извелся. «Стоило впервые выйти на сцену в семь лет, чтобы так трястись в двадцать три», — думал он, слушая, как заканчивают настраивать инструменты музыканты в оркестровой яме. Только грим на руках не позволял ему грызть ногти.
Но томительное ожидание закончилось, занавес пополз вверх, и зрители увидели сад, освещенный луной.
Как Синди любил эти декорации! Они сами по себе казались ему произведением искусства. Как они отличались от прошлых, сделанных на коленке, чтобы хоть как-то уложиться в бюджет. Сад был сказочным — и при этом совершенно реалистичным, и там, у каменной ограды объяснялась в любви молодая пара… Но вот влюбленные удалились под руку, зашумел ветер в листве, и из-за дерева выступил тот, кто следил за ними.
Синди опасался, что перед таким огромным залом играть будет сложнее — оказалось, ничуть. Оказалось, что нужно просто играть хорошо, на пределе возможностей, а смотрит десять человек или тысяча — не так уж и важно. И он делал, что мог.
В самом начале репетиций Пауль сказал, что в истории нужно будет иначе расставить акценты. Синди тогда не знал, что «расставить акценты» в танцевальном шоу означает «перекроить все». В истории, которую сейчас создавал он вместе с другими, никто не был прост — и никому не было просто.
— Пить, — потребовал Синди после первого действия, которое закончилось на том, как Зло разогнало своих слуг в приступе ярости и замерло посреди зала, мрачное… и растерянное.
На этот раз у него была своя гримерная, и там можно было и выпить воды с лимоном, и сесть, вытянув ноги, пока гример снова колдовал над его лицом, можно было бы даже прилечь, но Синди знал, что вставать будет в три раза сложнее. Но можно было хотя бы не торопиться — второе действие в любом случае начиналось не с него.
Самой сложной сценой во втором действии для Синди была не сцена смерти и даже не битва с Героем. Самым сложным был момент, когда они встречались лицом к лицу — и хрупкая девушка испуганно замирала между ними.
— Вот тут-то каждому и придется сделать выбор, — говорил Пауль. — Принцесса выбирает, когда пытается спасти их друг от друга и решить дело миром. Герой — когда соглашается ей уступить и не мстить. А Зло — когда решает убить их обоих, причем начать с нее. И вот после этого ни единого шанса у него нет.
До этого все было проще. Можно было сыграть и сомнение, и постепенное сближение с пленницей, и переходы от ярости к почти что нежности. Но станцевать, как все переворачивается в душе за считанные секунды? Сыграть чувства, которые само Зло не успело толком осознать? Каково это — балансировать между попыткой понять свою неправоту и желанием немедленно ответить болью за боль?
И Синди танцевал. Играл растерянность, муки выбора, ненависть, падение. Выпускал наружу тот ад, который Зло носило в себе. Смесь предельного эгоизма и пробуждающихся теплых чувств к другому человеку — вот что было Злом. Цветы на пепелище, листок на засохшем дереве. И — решение выполоть эти цветы самостоятельно. Зло убивало себя само, а Герой просто держал меч.
После этого сама смерть была уже пустяком. И на самом деле не худшим финалом.
Когда Синди вывалился за кулисы, его трясло, и зуб на зуб не попадал. Он только что пережил слишком много эмоций, пусть даже и не своих собственных. Можно сказать, что он был передатчиком, который транслировал переживания своего персонажа. Играть было сложнее, чем просто танцевать — в обычных танцах он хотя бы выражал собственные впечатления от музыки, а не чью-то ненависть, которая на время становилась отчасти и его ненавистью тоже.
Синди едва не опоздал на поклон, но зато успел за это время прийти в себя. Он стоял рядом со славным парнем Крисом, который только что так здорово сыграл Героя, и слушал, как весь зал в едином порыве хлопает им, и кричит «Браво». Тут и там мелькали вспышки фотокамер, наверняка их снимало еще и на видео несколько операторов. Несли цветы — Крису, Лоле, Оше и Синди тоже. Он брал букеты, улыбался, целовал кого-то в щеку, кланялся. Среди вручающих цветы был и Лиу — успел ведь где-то купить букет, чтобы Синди не увидел его раньше времени! На этот раз были алые хризантемы — Лиу любил все оттенки красного.
Наконец, занавес упал, актеры могли выдохнуть и унести свои охапки цветов по гримерным, а там уже можно было и выпить вина в честь удачной премьеры. На сей раз Синди не собирался отказываться и уходить домой.
Он вернулся к себе уже ночью, немного пьяный от вина, но больше — от переживаний, отмытый от грима, но еще с причудливо уложенными волосами, поцеловал Лиу, упал в постель и отключился.
Наутро Синди проснулся знаменитым.
Точнее, его разбудил Лиу — сам Синди спал, как убитый.
— Твой комм скоро взорвется от сообщений, а ты все спишь и спишь, — недовольно сказал альбинос. — Может, ты вчера оглох?
— Может, — пробормотал Синди, которого вырвали из приятного сновидения. — Что там такое?
— А я откуда знаю?
