— Ненормально?.. — эхом откликнулся Синди.
— Да. Ты же парень. Все это… неправильно, понимаешь. Не, я все понимаю, тебе нравятся парни, это ясно, но так — зачем? Зачем эти шмотки и краски? Ты же не девчонка. Ты родился парнем, так будь им…
Синди вздохнул и сел на пол. Очень хотелось курить, но сигареты закончились, и он забыл купить их с утра.
— Ты хочешь, чтобы я был нормальным?
— Да причем здесь я? — Тим тоже сел. — Понимаешь, это ведь не ты. Природа создала тебя другим…
Тим все говорил и говорил что-то о неестественности, о том, что можно заиграться, что Синди могут однажды забить в подворотне, о какой-то морали и общественном мнении. Все это укладывалось в его исполнении в стройную логичную схему, Синди не мог найти какую-то лазейку, чтобы возразить, крикнуть: "Это все неправда!" — махнуть рукой, наконец… В конце концов, слова Тима стали сливаться в сплошной неразборчивый шум, у Синди зазвенело в ушах, а друг все говорил, и смотрел на него с тревогой, и явно беспокоился… Синди понял, что больше не выдержит.
— Замолчи, а? — сказал он невыразительно, но что-то в его интонациях все-таки заставило Тима заткнуться. — Давай уже договоримся, что я вот такая неправильная странная хрень. Я ношу женские тряпки, хожу на каблуках, работаю танцовщицей в клубе и — прикинь, да? — вовсе не желаю всю жизнь бегать с подносом или работать на автомойке или какая у нас там еще работа "приличная"? И плевал я, что это кому-то не нравится и какая-то старая клуша скажет, что я веду себя "не так". Я из дома из-за этого сбежал, неужели думаешь, что мне будет не пофиг на слова всяких грымз? А если ты… если тебе так важно, в какую обертку я завернут, то, пожалуйста, не общайся, можешь не смотреть в мою сторону, если противно! Надеюсь только, не будешь хотя бы в память о нашей дружбе плеваться вслед!
— Я совсем не то имел в виду… — растерянно начал Тим, но Синди уже не стал слушать, резко поднялся и ушел в другую комнату, хлопнув дверью, давая понять, что разговор окончен. Комната, в которую он зашел, служила Фредди мастерской, и там была мебель. Синди плюхнулся на стул и уронил голову на стол, прижался щекой к гладкой поверхности. Прикосновение прохладного пластика успокаивало. Синди прикрыл глаза, теперь, когда буря эмоций прошла, он поневоле засомневался, правильно ли поступил. Но, немного поразмыслив, решил, что все же правильно.
— Я никому ничего не должен, — сказал он самому себе. Голос звучал не слишком радостно, но не дрожал. Но зерно сомнений попало на благодатную почву, и Синди невольно задавал себе вопрос, который мучил его давным-давно: может, он на самом деле ненормальный? Урод, который не заслуживает счастья таким, как есть, и которого надо переделать? Да, он нашел себе друзей, но тогда он никак не показывал своего… отклонения, может, они все, как и Тим, готовы принимать его только, если он будет выдирать свое отличие с корнем? Или он на самом деле заигрался?
Синди вздохнул, и одна из бусин, которые Фредди использовала в работе, стронулась с места и покатилась по столешнице. Синди еле успел ее поймать, перекатил в пальцах. Бусина была теплой, словно еще хранила прикосновение пальцев Фредди.
Фредди… Она не стала ни пытаться его переделать, ни возмущаться, ни ахать, что его ждет страшная судьба. Она просто приняла его таким, как есть, со своими желаниями, способностями, чувствами и отклонениями, если уж на то пошло. И Тинто не читал ему нотаций. И даже язва Джу только пожала плечами, узнав, что он собирается выступать, как девушка. И только Тим уцепился за то, что его друг ведет себя "не так".
Синди выпрямился и решительно сжал бусину в кулаке. Пусть его примут по-настоящему всего несколько человек, пусть остальные считают психом, но лучше уж быть самим собой с несколькими друзьями, чем притворяться — с тысячей. А Тим… Тим мог катиться на все четыре стороны, если он так решил. От осознания этого было горько и ныло сердце, но Синди знал, что не будет искать примирения с человеком, который считает его уродом. Даже если этот человек — его друг.
Им так и не удалось помириться в тот день. Тим сначала пытался объясниться, но Синди пресекал любые объяснения. Он понял — или думал, что понял, — что хотел сказать ему друг, и одной речи ему хватило за глаза. Поэтому он игнорировал и попытки завести разговор, и жалобные тревожные взгляды, и вздохи, словно Тима не существовало. Слишком сильно было задето самолюбие танцора, слишком больно было осознавать, что его лучший друг посчитал его заигравшимся извращенцем. Поэтому Синди огрызался или просто уходил в другую комнату, и Тим в конце концов отстал. Как ни странно, Синди при этом испытал некоторое разочарование. Ему казалось, что Тим, если бы на самом деле хотел вернуть его, вел бы себя решительнее. А так… сделал пару попыток, очистил совесть — и можно сделать вид, что ничего не произошло. Ему и в голову не приходило, что Тим точно так же мучается и грызет себя за то, что завел этот разговор.
