Но на самом деле, разливая пиво и прокручивая в голове список забот, Алекс Тетерски думал только об одном: «Как же он это, мать его, делает?» Причем, Алекс и сам толком не понимал, чем же конкретно цепляют творения Томми душу постаревшего и много чего повидавшего меломана. То ли тем, что в хаосе звуков, которые каждый ежечасно, ежеминутно слышит в своей обыденности, этот мальчишка, Томми, умудряется заметить нечто очевидное только ему. Заметить, вычленить, сложить с другими такими же моментами, и получить, в конце концов, гармонию мелодии. Или же тем, как он берет аккорд на своей старой гитаре, и ничего не делая, не трогая настроек, не изменяя звук, почти никак на него не влияя искусственно, дает ему самому петлять в лабиринтах уличных семплов, находя свое место. И ведь находит же. Каждый раз. Это была магия, ворожба, нечто, что можно видеть или слышать со стороны, восхищаться или ненавидеть, испытывать какие угодно чувства, но не понимать. Ведь, казалось бы, что в этом такого? Набрать городских шумов, взять пару несложных аккордов… Но Алекс Тетерски знал, что все не просто сложно, а фактически невозможно для не приобщенного к тайне. Потому что это не знание, это талант, сакральный рефлекс единиц. Разве Алекс слышал в музыке Томми то, что не слышал ранее? Разве кто-нибудь слышал? Нет. Все тут было знакомо, все узнаваемо. По отдельности. Но собранное вместе…
Томми словно вел их по исхоженным, пыльным, опостылевшим в обыденности местам, а они прозревали и видели новый мир.
Хесус полюбил Иво с первого взгляда, это правда. Ему даже жаль было, что всего через несколько лет все здесь переменится. Кольцо внешней коры замкнется, все объекты вынесут на поверхность, а внутреннее пространство зальют магмой, или чем там. Нет, Хесус понимал, что в этом и суть, и что если бы не проект постройки планеты, Иво так и осталась бы безжизненным отголоском войны. Куском метала и пластика, болтающимся в космосе. Но ему было жаль этот удивительный многоэтажный мир.
Говорят, почти ничего не переменится. Все рассчитано так, что уровни перенесут на поверхность целиком, превратив в районы нового города, столицы новой планеты. И точно так же, как сейчас с одного уровня на другой можно проехать на фуникулере, в будущем будут путешествовать из одного района города в другой на трамваях и монорельсах. Но все-таки, это будет совсем иной мир.
У Алекса есть такие штуки – виниловые пластинки. Он рассказал однажды, как их делали. Никаких программ, никакой оцифровки звука, только механика. Дорожки звука резались – в прямом смысле слова – на дисках, покрытых лаком. Потом все это подвергалось специальной гальванической обработке, и получалась болванка, на основе которой создавалась форма для штамповки виниловых пластинок. Долгий процесс, трудозатратный, не дешевый, про экологическую составляющую вообще не думали. Но звук, который удавалось запереть на черном диске получался теплым, настоящим, живым. А естественные помехи, которые давала аппаратура – специальная аппаратура, созданная с одной целью и функцией: проигрывание пластинок, – добавляло этому звуку реальности. Казалось, к нему можно прикоснуться.
Так говорил Алекс Тетерски. Сам Хесус никогда не слышал музыку с пластинки, потому что у Алекса не было специальной аппаратуры. Но слушая сотканные из шумов песни Томми, повар чувствовал именно это – реальность звука, физическая плотность, которую можно держать в руках, чувствовать кожей, пробовать на вкус. А сидя на табурете у кухонного окна – в пятницу вечером заказывали в основном выпивку и повар бездельничал – и, глядя на предзакатную суету Иводзимы, на тускнеющие отблески Синдзюку на востоке, Хесус все время вспоминал историю Алекса Тетерски о производстве пластинок. Было в этом недолгом мгновении жизни многоэтажного мира что-то оттуда.
Да, будущий мир, планета Иводзима, будет светлее, чище, удобнее. Наверное, даже красивее. Но уйдет что-то важное, какие-то аппаратные помехи бытия, которые вроде бы должны портить звук, а на деле – заставляют его жить.
Угловатый, сухопарый межпланетник «Бессмертный Алан Квотермейн» пристыковался к внешнему ассемблеру Иводзимы ровно в пять утра. «Ну что, – думал Крис Вагенштэйн, – посмотрим, ради чего я поднял свою старую задницу». Уютный фуникулер подхватил его и остальных пассажиров, и повез вниз, на жилые уровни. Искусственное солнце Синдзюку едва показалось в зажатом между двумя платформами пространстве. Резкие тени делили пейзаж внизу на неровные сектора, похожие на шахматную доску, которую мог бы нарисовать Модильяни. Крис усмехнулся сравнению.
