Он пошел к двери, а девушка громко прошептала за его спиной: «Чудик, это же Крис Вагенштэйн». «Не, – ответил парень, – я что, Вагенштэйна бы не узнал?»
«Я и сам его не всегда узнаю», – подумал Крис Вагенштэйн, и шагнул в открывшиеся двери.
Он проснулся за минуту до звонка будильника. Косые лучи солнца золотили стену над кроватью. И парили почти библейским ореолом вокруг золотых волос спящей девушки.
Это было странно. В этой идеально убранной, спартанской квартире женщина не появлялась с тех пор, как Малыш Хесус подписал договор об аренде. То есть, при нем – никогда.
Конечно, время от времени он посещал специальные заведения, особенно часто после выхода из тюрьмы. Но в свою нору привел женщину впервые. Более того, это вообще был первый человек, побывавший в квартире Хесуса.
Вчера концерт Томми затянулся заполночь, а последние посетители покинули бар ближе к четырем часам утра. Но Хесус вовсе не был против. Он и не заметил, как пролетело это время.
Иногда, будучи в особенном настроении, Томми начинал импровизировать со своей коллекций звуков, прямо на сцене создавая новые композиции, новые шумовые полотна. И каждый раз у Хесуса возникала мысль, что и Господь бог когда-то точно так же, перебирая разрозненные элементы хаоса сотворил этот мир. Подумав так, он каждый раз виновато смотрел на потолок. Как-то не очень правильно сравнивать Творца и бывшего уличного музыканта. Верно?
Повар завороженно наблюдал за, казалось бы, чисто механическими действиями Томми, за движениями его рук, совершающих привычные пасы над консолью, за тем, как он нащупывает мелодию, перебирая струны гитары, как слепец, медленно идущий по загроможденному помещению. Томми, забыв о людях в баре, о самом баре, обо всем на свете, – творил. Это было почти обыденно, и в то же время – запредельно.
Она подошла к нему, когда в баре вдруг стало тихо. Томми собирал консоль и гитару, Муто уже накрывал пульт пластиковым чехлом, а босс вежливо, но настойчиво объяснял какому-то выпивохе, что на сегодня уже хватит, приятель.
– Я тебя знаю, – сказала она, – видела в церкви. Ты никогда не остаешься на службу.
Хесус растерялся. Ей было к тридцати, длинные и ухоженные золотые волосы свободно падали на плечи, скрытые под армейской курткой. Светлая кожа казалась прозрачной, особенно рядом с ним, от природы смуглым латиносом. Стройные, но крепкие ноги в парапластовых джинсах, заправленных в армейские же ботинки.
– Ты ответишь, или так и будешь глазеть? – усмехнулась девушка.
– Да, – неуверенно пробормотал Малыш Хесус, – то есть, нет, я не…
– Сибирь, – сказала девушка и протянула руку, – и это мое настоящее имя. Сибирь Килигэн. А ты – Малыш Хесус?
– Да…
– Отлично. У меня есть бутылка дорогущего джина, Хесус. Где бы нам с ней разобраться?
– Я… Бар закрыт, так что…
– Пошли к тебе?
Позже Хесус пришел в себя, и даже разговорился. Они лежали голые на сброшенном на пол одеяле, ополовиненная бутылка джина преломляла свет дешевого ночника, а в кофейной чашке дымилась ее сигарета. Хесус рассказал все, и это тоже было впервые. Впервые с тех пор, как его жизнь полетела под откос. И оказалось, что это не сложно – просто лежать и говорить.
Потом, уже на кровати, заговорили она.
На Иво три года, занимается демонтажем старого оборудования для Юниверс Индастри, потому и одевается так. Вообще-то, может и на каблуках профланировать, детка, но в них особенно не попрыгаешь по кучам металлолома. Живет через четыре дома от Хесуса, ходит в ту же церковь. Вчера днем увидела эту рекламу Томми на какой-то станции фуникулера. Решила тряхнуть стариной, заглянуть в бар, а там он, собственной персоной, торчит в дверях кухни…
Они уснули, когда темнота стала выцветать. Уснули запросто, как будто делали это каждую ночь.
И вот он смотрел на то, как золото Синдзюку играет с золотом ее волос. «Господи, – думал Хесус, – что это, дар или испытание? Я привык к неудачам, но смогу ли справиться с этим?»
«Если она уйдет…» – думал Хесус, и на этом его мысль обрывалась. Он понятия не имел, что с ним станет, если она уйдет.
Еще один день. Еще один оборот искусственного солнца. Еще на один шаг ближе к смерти.
Джозеф Майринк стоял перед стационарной консолью, и в темном экране отражался уставший от гонки человек. Трудно гнать во всю силу, когда заранее известно, кто будет первым на финишной прямой. И чем ближе эта прямая, тем сложнее.
Этим утром его разбудила боль. Снова. Нейроблокаторы больше не справлялись. Джозеф Майринк знал, что это значит. Привычка и умение брать на себя ответственность, оставаться один на один с правдой, здесь послужила не лучшим образом. Ведь порой, лучше оставаться в неведении. Оно дарует надежду. У Джозефа Майринка надежд не оставалось. Впереди его ждал долгий путь, полный боли, которая будет усиливаться с каждым днем, и либо убьет его, либо он закончит все самостоятельно. Эвтанат – ампула с нано-частицами, начинёнными наркотиком и ядом, – была при нем в течении всего минувшего года.
