Крис удивленно вскинул голову. Он привык к тому, что иногда о нем вспоминают, как об успешном когда-то музыкальном менеджере или музыкальном репортере более позднего периода. Но «Сила сов» – студенческий фэнзин недотеп времен демонстраций против политики Кшешинского. Славное, но покрытое множеством слоев пыли прошлое.
– Да, – кивнул Алекс, – мы с моим корешем Доджем фанатели от всех этих циничных загонов про политику и рок-ревайвал.
– Надо же, – покачал головой толстяк, – как… неожиданно. Это было… В другой жизни.
Алекс протянул Вагенштэйну зажигалку и сказал:
– Если ты обманешь этого пацана, Крис, я найду тебя, вскрою череп и съем твои мозги, несмотря на все прежние заслуги. Или продам бар и найму целую свору киллеров, которые станут охотиться за тобой по всей вселенной.
– Не самые плохие условия, мистер Тетерски, – кивнул Крис Вагенштэйн и запыхтел своей трубкой.
Она просто исчезла.
Как наваждение.
Когда Хесус вышел на кухню сварить кофе, она спала. А когда он вернулся в комнату, ее уже не было. Ни звука, ни слова прощания, ничего.
На долгое мгновение сердце Хесуса перестало биться. Руки, державшие поднос, задрожали. Он обшаривал взглядом комнату, словно девушка могла где-то спрятаться. Словно в этой комнате было, где спрятаться.
А в голове, пойманная, билась мысль: «А что ты хотел? Одна ночь и навсегда? Так не бывает, Малыш, нет, так не бывает».
Потом он заметил на подушке тот кусок пластика. Поднос вместе с чашками полетел на пол. Хесус схватил визитку так, словно от нее зависела его жизнь. Ее визитку. На обратной стороне, помадой, было написано «Не прощаюсь».
И что это, черт побери, значит? Хесус сел на кровать, разглядывая визитку. «Я никогда не прощаюсь?». Вот уж точно. Не прощается, ничего не объясняет, просто уходит. Или – «еще увидимся»?
Бурая кофейная лужа растекалась по полу. Хесус рывком сорвал с себя футболку и встал на колени.
В тюрьме был надзиратель по имени Хью Оберхард. Но все называли его исключительно Хуй Оберхер. Он был злой, как собака, а безнравственный и беспринципный, как… Хесус не знал, как кто.
Однажды в одном блоке прорвало канализацию. «Хоть кто-то вырвался на свободу», – засмеялся тогда Хромая Лошадь. Но вскоре стало не до шуток. Хуй Оберхер заставил тех, кто сидел в том блоке, собирать дерьмо собственными робами. А тех, кто отказался, избили так, что один лишился зрения, а еще двоих навсегда приковало к инвалидным креслам.
Оберхера зарезали через неделю. Не в тюрьме, на воле, но, по слухам, с подачи кого-то из тюремных авторитетов.
А ребятам, опущенным Оберхером, пришлось несладко. Они мгновенно перешли в касту унижаемых своими же. Хесус спросил у Хромой Лошади, почему так, ведь эти парни, – они же не виноваты, их заставили, и многие пошли на унижение, не выдержав избиений. «Нет, – сказал Хромая Лошадь с печалью в голосе, – не виноваты. Но таков закон жизни – одно зло всегда поражает другое зло. А одно добро порождает другое добро. Но не всегда. Добро очень часто остается в одиночестве». Хесус спросил, почему же он не вмешается, ведь его уважают. «Потому что я хочу жить», – сказал Хромая Лошадь. У него был пожизненный срок.
Когда футболка перестала впитывать влагу, Хесус пошел на кухню и без жалости выбросил ее в бытовую установку по переработке отходов. Надо было идти на работу. Алекс Тетерски мог простить любой грех, просчет и слабость. Но не терпел непунктуальности. К тому же, где еще успокаивать потревоженное сердце такому, как Хесус Муньос, как не у кухонной плиты.
Прошел год с момента открытия бара «Хилли». У Алекса Тетерски появилась новая привычка. По утрам, пока Муто устраивал свои медитативные дерби на спине промышленного пылесоса, Алекс вытаскивал на улицу пластиковый стул, аккуратно ставил на мостовую стаканчик крепкого кофе, закуривал и читал консольные СМИ. Старость тяготеет к чужим новостям.
И к потерям.
В последние несколько дней новостная палитра не отличались разнообразием, все СМИ сосредоточились на преждевременном уходе из жизни Джозефа Майринка, чье тело было обнаружено в стерильной капсуле на яхте «Шарлин» вместе с частично покинувшим череп мозговым веществом. Фондовый и кредитный рынок отчаянно вздрогнули, но удержались на ногах. Почтенные старцы из манипулы конспирологов тряхнули перхотью на плечи вышедших из моды пиджаков, и выдавали на гора по теории заговора ежедневно. А на полигонах корпоративного влияния едва не началась новая война за передел зон, но не началась, поскольку корпорация Майринка была им по-прежнему не по зубам. Пока.
