На Рафаэлевом лице вырисовывался силуэт обнаженной женщины, и Херби следил взглядом за ее движениями. Она распадалась на куски в состоянии живого гниения.
Даже Черничный Пират позавидовал бы походке ее и страдающей распределяющей плоти.
– Я не делаю, маэстро, аз есмь. – Долгая пасть рта Рафаэля хохотнула. –
С палуб Рафаэля только скатывались мертвые соки, уступая место новым импортациям гуморов.
Все экскурсанты буксира, оставшиеся в живых, ковыляли по опускавшимся трапам, заболеваньям в них уже дан ход, смертельным.
Бандитоно – Вилльнёфский Еврей – со своим лучшим нег ром под боком едва не спрыгнул на пирс. На борт он всходил чистым, но теперь же за него схватились сифаки-близняшки,
Варшавский постижёр Юда Кляйн, ныне – обладатель седловидного носа, – исполнил сумятицу, а жизненный дух меж тем – то, что греки называют пневмою, – пшикал из него, как шербет из бутылки.
Шмуль-Кебаб, разбрасывая всякое налево и направо верхом на
Непокорные евреи с сухопарым чахотошным видом туберкулезных больных пили из глиняных кружек, переполненных «Королевским злом» (взывая к силе Тресь-Пом-Пума).
Две монашки с
Ебаный воздух жалили мистическая высокая волшба, низкая волшба, худу, ориша, сантерна и обея. С тучки
По ебаному еврейскому закону в каждом ебаном поколенье надежда мира покоится на десяти чистых душах – цаддикин, – без кого вселенная рассыплется на части.
– Вот место, где не говорится лжи, – с сожаленьем произнес Херби. – Ведра-крови посреди Нигде. – Его колесные колпаки сердито загрохотали. – Алабамская Хрякова Рощица.
Херби вернулся туда, где никогда не бывал, и вокруг него вращался сахарноухий уроженец Бельзена. Две женщины с носами – шоколадными пуговками «Кэдбёри» – жадно хлебали из пыльных лоханок, а голый паломник – его плоть воедино стягивали потеки карамели – убивал «БигМэк».
Земля Живот-Болита рокотала.
Медленно голодали сосуды Сахарного Пудинга с Изюмом.
Болезнь была единственным веществом, которое питалось регулярно; нежась в свете Христа.
Автомобильчику было так, словно он огибал Рог под северо-северо-восточным ветром, а в выхлопе его выл шквал размерами с Техас.
Держа в одной лапе бутыль красного пойла, а в другой косяк, дородный гончий, которого не так давно выпустил Менг, уселся к Херби на водительское место.
– Я рос, питаясь
– Если у него есть лицо, я сожру эту ебучку. – Предостереженье Рафаэля разнеслось над воющими толпами на пирсе.
Перекоммутировав проводку, Херби отправил резкий электрический заряд в свое рулевое колесо.
– Христос-в-моей-сраке! – Гончий выпрыгнул из малютки-«фольксвагена» и приземлился на собственную шею, изливая чувства подобно Гаю Ломбардо. Несколько секунд спустя под ебаным широким синим небом ему раскроил череп жидовин с тростью, сделанной из дюжины бычьих пенисов. Херби тихонько запел:
Двойница Наоми Кэмбл выступала не по тем подмосткам – пятнадцать сверкавших зубами евреев брали ее от ног вверх, а у головы вызывали секундантов.
– Мои глаза чеканят злато, – простонал Рафаэль.
Двигатель Херби спекся.
Тележки тестикул и яичников сбились вместе, мешая бегству Херби. Маленький «фольксваген» рискнул бросить один прощальный взгляд на буксир.
– Я родился хромым. – Над ним возвышалась брыжастая длинная голова Рафаэля под шляпу-пирожок. Море Бёрна Хогарта, экспрессионистское, бурное и психотическое, хлестало кораблик в неистовое лицо. Вопль сощипнулся с его красных губ.
Демонтированным оружием устрашенья были пластинки Мелкого Ричарда, выпущенные «Особицей». Безжалостный стартстопный бит, этот экстатический голос, весь истекающий под нескончаемый рифф, – страдальческий голос Аушвица, поставленный на поток.
Херби чуял силу в выплеске мотора. По небреженью крушил он разнообразных автотуристов и
