Трилогия Лорда Хоррора полностью

Оказавшийся поблизости Docteur Feville сильно дернул прокаженного за ступню, пошевелил пальцами на ногах, прикончил хуй и разрисовал кровью лодыжку крестиками и кружочками, все это время монотонно напевая. Затем изготовил припарку из листьев sureau и barrachin-а, кою и привязал под компресс из горячей поленты, перемотал туго. Заставил прокаженного выпить афродизиак под названьем «chat rouge», бутылками продаваемый колдуньями: изготовляют его из маленького осьминогоподобного кальмара – его сушат и перемалывают в порошок, а затем растворяют в роме.

Когда прокаженный взорвался, вокруг полетела кровь, как из лейки, и всего Херби окатило густою краснотой бычачьей юшки.

Он поспешно отъехал. В воздухе проплывало несколько грозовых туч. Muspel свет озарял маленький «KdFWagen». Ulfre и Jale освещали крохотных клещиков с обручами и палочками, которые троглодировали по песку, загорая в ярком красном сиянье, исходившем от Херби.

Под гнетущими неотступными небесами Херби мог бы сойти за, блядь, обед собачий. Его окутывали прозрачнейший пеньюар крови и кусочки недужной плоти. Его милемер отмерял нехоженые философии.

За дюнами и Мускусными сопками, тускло-желтыми и дымно-зелеными, прямыми рядами средь белых морских полей маиса (из белого молока получается желтое масло) выса дили жидострючки. Проклевываясь по пояс в земле из весенних побегов, на весеннем ветерке мягко покачивались голые изможденные евреи. Лишь их слепые головы двигались целенаправленно – поворачивались туда и сюда, выискивали черную тушу их торговца – Kamp Kommandant-а Йозефа Крамера, Бельзенского Зверя, и его «бон-тон-рулетских» штурмовиков СС, играющих зайдеко.

Зачем немцам вообще выращивать евреев, для Херби оставалось загадкой. У них же вроде бы и так хлопот полон рот с теми миллионами, что уже есть. Но немецкий ум вечно оставался загадочен, погружен в nostalgie de la bove (ностальгию по грязи). Луна подключалась проволокой.

Сэмми-Акула, В Зубах Его Слава. Томми Вульфрам, В Сребряной Руце Шарм. Тедди Хвост, В «Ежедневной Почте» Пост. Рисовачки-Тянучки. Уолли Жвак, Мастер Врак. Железная Рыба. Берти Слойк, Мальчишка Пекаря. Большой Я-йцо. Бухой Дока, Волшба Его Дорога.

Пока Херби подбирался к пирсу Рафаэля, вокруг него густели толпы, а двигатель его подвергся вони Черной Чумы. Старые друзья, как рисованные, так и живые, поступали покачивающимся наплывом зараженной мясопродукции, и мириады совсем чужих людей расплескивались закупоривающим супом танцующих костей. Он медленно проехал сквозь них и с трудом взобрался на последний скат травянистых песчаных дюн; колеса его взбивали тучи песка мягкими желтыми волнами. К своему облегченью он наконец доехал до пирса, уже не стал тратить времени и тут же вкатился на его деревянный помост. По ходу почистившись о железные перила, он сумел отскоблить свои боковые дверцы от крови.

Группки утомленных чумою колыхались под последнее танцевальное помешательство – нечто вроде средневекового рэпа, коим во всю дурь трещали крестьяне-жидяры, одетые скелетами. Мимо «жука», медленно ехавшего сквозь толпы, жужжали ножками худые, как палочки, обнаженки. Воздух тщетно пытались очистить от его горького сернистого привкуса костры из оранжевой листвы, камфары и шалфея. Танцующие мертвяки напоминали Херби, что в Бельзене все скоро будет «мертвым, нагим, прогнившим и смердящим», и что в конечном счете «власть, честь и богатства» ничего не значат, они пусты, как вьющаяся Ориноко, великая венесуэльская река, что бескрайне затопляет все, изливаясь в Стикс, а с каждою милей все больше чернеет, мучительная и хрякогонная.

Компании Шутов звенели бубенцами, дабы развеять страх чумы проказами и шутками о мертвой родне. Даже Херби попытался издать хриплый смешок, когда один жидяра в бреду – микроб чумы прочно и туго засел у него в легком – сморкнулся искоса в него кровью.

Под пирсом трудящихся рисовачек наняли копать огромные ямы и хоронить в них мертвых. Слои трупов они пересыпали песком – как сыр между слоями лазаньи.

Все вот это вот – в потоке истории, напомнил себе Херби, ricorso минувших событий. Под его колесами вместе хрустели два еврея в жевательной резинке сладких красок.

Еще в 1351 году, вскоре после Великого Падежа в Центральной Европе в живых не осталось почти не одного жиденыша. Жертвы чумы в истерике обвиняли евреев в том, что те дескать отравили воду в колодцах и «разложили воздух». Должники и бедняки принялись за дело с упорством – истребляли евреев массовыми жертвоприношениями. В некоторых городах толпы католиков крепко прибивали евреев к колам, после чего зажаривали их, а других евреев запечатывали в винные бочки и спускали вниз по мерзкому ебаному Райну.

Частенько жиды отказывали своим гонителям-пироманам в удовлетворении, сжигая себя сами в собственных домах.