Поэтому отнюдь не случайно в сей погожий день банды черных хлыстов бродили по забитому евреями пирсу, хлеща себя узловатою кожей и железными шипами. Их непрестанно осаждали жидовские семьи, умоляя о, блядь, жертвоприношеньи.
Мужчины и женщины сбрасывали одежды, бичуя друг друга на распятьях из Звезд Давида, распевая скорбные песни Фюреру, императору их обманчивых грез.
Вскоре Херби заплутал в их кровавом представленьи. Танцоров, казалось, все это глубоко трогает – они тряслись и неистово всхлипывали, их слезы и вопли экстаза заглушали рев его мотора. Когда один флагеллянт в неистовстве умер, швырнув свой окровавленный бич Херби на заднее сиденье, автомобильчик предпринял решительную попытку оказаться где-то в другом месте.
Там и сям Херби различал, как на пирсе пылают одинокие евреи: их белые головы безмолвны, от них тянется черный дым, забивающий своею неразберихой небеса и зачинающий садомазохистские половые оргии средь издыхающих костей.
Смертью был бойкий, костлявый и прямой парняга – он танцевал, пел и совокуплялся безо всякого стыда. У Смерти была издевательская ухмылка. Он носил с собою «О трагическом чувстве жизни» Унамуно. Уравнитель часто бродил по гавани Бельзена. Его можно было встретить ранними часами перед самою зарей – он тралил черное море и золотой песок, в обтянутых перчатками руках коса и песочные часы.
У Св. Симеона Столпника из кожи выползало столько червей, что гостям было невмочь на него смотреть.
Херби отпрянул. Кожа рассевалась, чешуйчатая и потрескавшаяся. Псориаз, экзема, грибок, лейкодерма и спорынья цвели на обитателях Бельзенского Пирса, словно, блядь, в саду.
От пустул в море крови таяли лица и спины.
Грубую костяную силу Хоррора питало топливо
Риккетсии брюшного тифа напоминали стул мышей. У бацилл чумы была форма желейных бобов.
Не человек, а высокий желтый комар, изображая всей своею персоной унынье и мизантропию в духе Иа-Иа, подскочил к Херби и сказал:
– Я раньше танцовал Изгиб, но меня излечили Заксенхаузен и Бухенвальд. В моей душе поселилась радость.
Из жестяного звуком транзистора, полупогребенного в песке, Месье Радиоло передавал «Соверши преступленье» Воющего Волка и «Трубу» «Шантэев». Оба эти номера, похоже, расширяли страсть и таинство Бельзен-Бергена.
Дурная слава лорда Хоррора достигла самых дальних краев земли.
Лорд Хоррор. Царственный ЗВЕРЬ Аушвица.
Ползучий ЕВРЕЕгуб во плоти; Хоррор всего мира. Достославное вожделенье всего желанного.
ХРИСТОСЪ бралъ псовъ мужами Содомы и каждый день пилъ изъ мульего мотовила.
А въ нѣкоторый разъ шелъ онъ на ораторію Св. Іоанна, что мѣсто имѣла на вершинѣ горы: древній врагъ рода человѣчьяго верхомъ на мулѣ, аки лѣкарь, встрѣтилъ его, держа въ руцѣ своей рогъ и ступу. И затѣмъ вопросилъ его, куда ето онъ грядетъ. Къ монахамъ твоимъ гряду (рѣкъ тотъ въ отвѣтъ) влить въ нихъ лекарствіе.
Евреи были давнею НЕМОЧЬЮ в жизни Хоррора.
Эпилептики и хореатики, а также и жидовины ползали в грязи творенья. Болотная и свинская лихоманки кормились их кровью, вышибая соседские жизни. Еврей Мусс из Тура подле Веве поднял пиздогруз жижи, беременной Иудою, и разместил ее на незанятой спинке каплехуя.
И вот из смертельного Стикса явился Буксир Рафаэль, его обширное конфетно-розовое лицо сияло в сверхъестественном свете. Косяки крыс и каракатиц, а также возросшие скаты-манты плыли обок его широких бимсом бортов. Из колодца выдвижного киля его высовывались две голые мускулистые руки и проталкивали буксир сквозь густые воды Бельзенской гавани; он быстро надвигался на Херби. Мокрота, перемешанная с кровью, обрызгала автомобильчик, а от дыханья, смердящего, как Ируэлл в разгар лета, краска с капота «фольксвагена» истаяла, словно сугроб в оттепель.
– Я мертвым родился, – фыркнул буксир, покачиваясь в великом море. – Ты разве не признаешь Дьявола, когда он выкрасится заново? – На лице его торчали чирьи, приметы и прыщи, и Херби тут же признал в нем недужную физиономию синьора Муссолини –
Муссо-макаронник (мудила всесторонний).
Фон Концекапп.
«Полагаю, никто не почитает Муссолини больше меня» – Стравинский.
Первоклассный ремесленник вытесал профиль государственного мужа волшебными руками – подобье было замечательно! Много лет назад Херби выпала честь возить Муссолини на множество встреч с Адольфом, и Дуче всегда очень бережно относился к обивке салона, а пепельницею пользовался как джентльмен.
Херби оторвался на свободу от мрачных гуморов, окружавших его, и в изумлении воззрился на падучие волны черного океана. На палубах буксира он видел миллионы ползучих, шныряющих, едящих, переваривающих тварей:
