Едва мрачное нутро хлевов объяло мя, я принюхался ко присутствию Старого Копыта либо Прекрасной Невесты, одна коже нос мой вытащил пустышку. Лишь капля из открытых кишечников да застоялого пыха от шалманов и кружал с низкими потолками донеслася до меня. Сие ни на секунду меня не обмануло. Держа свою голову склоненною, я различил промоченные тьмою животные стойла, средь коих и начал перемещаться, в общем направленьи следуя, как мнилось мне, линии большой стены. Вывески, прибитые над каждым деревянным закутком, намекали на зловещую исторью: «Наряд № 99», «Барак № 43», «Палата № 50» и тому подобное; засим достиг я стойла с вывескою гораздо крупней – красною каллиграфией по бледно-крэмовому асбесту она уведомляла меня о нижеследующем:
Позвольте выразить искреннейшее свое сочувствие в связи с постигшею вас тяжелой утратой. ______ был доставлен в больницу _____ числа с серьезными симптомами еврейского истощенья и жалобами на затрудненное дыханье и боли в груди. Несмотря на компетентное применение лекарственных средств и неотступное медицинское внимание, к сожалению, оказалось невозможным сохранить семиту жизнь.
Покойный не выразил никаких последних пожеланий.
Рука Феатрикалов мне всегда была самоочевидна. Я пребывал уж на самой грани того, чтоб выдернуть из доски объявлений гвозди, как действия мои остановило дальнее улюлюканье с подвывом. Засим несколько мгновений спустя последовало нечто вроде формализованного уханья – пенья, псевдометричного и псалмоподобного. Возбухли и новые голоса – и вскорости уже целое начало звучать, яко хор крупной конгрегацьи, где импровизацьи строились вокруг певца, завывающего в околдованном трансе.
Сия продолжительная экзальтацья извергаться могла, я полагал – с учетом состоянья ума моего, – лишь из участника междоусобной кровавой бани.
Натянув на себя фальшивую личину, я шагнул настороже к звуку, уста мои причем были жарки и спеклись от корки высохшей крови.
Покуда я направлял стопы свои к тем изменчивым голосам, обрушились пласты завивчивого тумана. Подобно Джереми Туитчеру на Валтасаровом Пиру, я прислушался, двигаясь с поспешностию сквозь простые сараи из досок и кирпича, а спиральный гам грома играл надо мною в отхлеб. Воедино пропнулся я сквозь свернувшийся ком грязной соломы, обнаруживши под нею сброшенную обувь дюжинами. Мгновеньями спустя вступил я в очередное стойло, заваленное зубами, и еще в одно, наполненное очками всех очертаний и размеров.
Меня схватило ощущенье дежа вю, и я омахнул костистою дланью свои власы. Я произнес:
–
Я остановился и принял ситуацью близко к сердцу. В поспешности изъявши Капитана Бритву из берлоги его, я истово ждал. Казалось, эпоха миновала прежде, чем тени макнулися и изогнулися по полу ко мне, наполняючи все пустые пространства в месте том чернильноватым хаосом, коий напомнил мне огромные состайности чорных лебедей на озере Хокли на Дыре, подле Клеркенуэллской общинной площади.
Стоял я, аки увалень, а они
– Никакого вашего убожества тут, – рек я в долге своем, ибо в помыслы мои проникло плутовство еврея, как вы себе можете представить.
Чорные еврейские вещества и психическую их мерзоту я мог ощущать, яко втеканье, проницающее кровь мою. Сало носов их и мочевых пузырей мешалося с химическим содержимым юшки, что подымалась из печени моей к мозгу.
Я был в состояньи грубой дегенерацьи.
Откуда б ни происходило (из Души, желез внутренней секрецьи либо завитков коры головного мозга) нечто, именуемое расовою ненавистью, якорная стоянка ея во мне располагалась вполне по праву.
Бунт оттенков разворачивал зеницы мои круг за кругом в безумной музурке; хаос, сотворенный для сверка и блеска всеми приемами Семи Искусств – хаос, партитурованный для оркестра, в сравненьи с коим огромный ансамбль Берлиоза видится взводом волынщиков и барабанщиков.
