Я б выеб сего еврея без раскаянья. Нет мира в сердце моем к Избранному Народу.
– Все хорошо. – Члены мои пребывали в состояньи эретизма, будоражучи движенья плоти – жаркие, похабные гуморы. Я вынул жаждаемый клинок, применимый к выбраковке зверья, и вытянул его челу сего чёла, исторгши из оного ответ крови. – Теперь ты счастлив? – спокойно вопросил я, оценивая его реакцью на свой запрос, а затем кольнул его прямо в шею и вспорол вверх до лица его, и вся моя сила применилась к удовлетворительному воздействью.
Из пореза моего выкатилось колесо крови, все кругом, кругом и кругом, словно его разумному нахлыву имелся узор и замысел. Восторг уж был в моем дыханьи, дозволивши доступ к запретному плоду ксенофобьи; жемчужине моей природы.
Столь часто проходил я по всей протяженности Пидулицы. Меня так развлекал масляный блеск и безвкусные тимпаны Алаказама, возносившиеся от сего жида. Обсахаренные каплуны в сусальном золоте выкатывались из-под его подвернутых штанин.
Внимательный мой взгляд следовал за продвиженьем сластей. Постепенно осознал я, что сапоги мои окутаны подушками батистовой текстуры, и, глядючи вниз, заметил: вся крыша устлана ковром живого разлива белых личинок. Я не видел, как они в таких множествах ползают, со дней юности моей в Олдэме и Чэддертоне. На свалках костей, мануфактурах и дубильнях я ходил средь них с горшком «Пузырчатки» в шуйце своей, и смертоносным клэкеном в деснице.
Подъяв главу, я засим приметил – даже чрез пламя и горящий торт – вонь латрин, грудию налегшую на булыжный склон, таившийся подо мною, весь заполненный клеважною мерзкою жизнию.
– Так. – Хасид сцапал меня крепко и надвинулся поближе, словно чтоб поцеловать меня в уста. Он заметил взгляд мой. – Старина Симми наконец-то прислал нам Раковую Морду.
Шелест нижних юбок прозвучал упрежденьем, однакоже близость столького красносмородинного желе, ферментующегося с автоликосовым мошенством из главы еврея, неистово расшевелила аппетит во мне.
– Я исторгал жажду из множества тел людских, – произнес я в поверженном веселии. Он был близок и прян. Фигура его была худа, узкогруда, а лицо подвижно и длинно, с рыловидным носом, что едва ль не затмевал собою его рот. Мой глас с разумным утомленьем выдохнул: – Оприходовать ли тебе теперь и душу?
Завлекательный миазм просочился из него, и когда мы обнялись, лизнул я жестко и быстро из своего взреза. Он оторвался от меня, наметом явно на похороны, и, подобно пугалу, скрипящему на ветру, веретеноляжий сошел во двор внизу, а клинок мой до сих пор виднелся в его шее.
В личности моей дерзновенно пылал вкус к интуитивной прозорливости и соучастью с Сатаною, посему я соскользнул за ним следом в темную массу евреев. Принявши позу Моузли руки-в-боки, всю надменность его и наглость, я с Мистификацьями огляделся окрест.
Я осознал, что присутствие мое излучает некий свет сквозь небель[39], омывая тех евреев, что располагалися ко мне во близости, любопытственным зелено-атласным отливом. В свете сем открылось мне многое из того, что ранее было от меня сокрыто.
Хасид стоял предо мной на коленах там, куда и приземлился, загривок его белой шеи обнажен, хилые артерьи пульсировали. Свободным лезвьем, кое я вытянул из кожи своей, я раскроил ебучку наедино, избавивши тем его от жизни.
Льстецы семитов запутывают жизнь; ее ценность, достоинство и значенье низко пали в их пропаганде.
Вернувшися в позицью стоймя, временно сложивши руки, невзирая на проказы вокруг, я глазел на главную кучу, высившуюся на дальнем краю двора. Разлапистый Дом Еврея я воспринимал под низким, интимным углом.
В его архитектурной геометрьи не было ничего прирученного или зарегулированного. Его извращенные щипцы, шиворот-навыворотные дымовые трубы и скользящие крыши, усеянные «Небесными» блюдцами, на мой вкус были приспущены и злы. Мистер Тайн из Сохо легко мог бы считать его своим жильем, а тако-же и доктор Джон Ди. Я был на стреме, равно как и готов ежиться, и, невзирая на покровный туман, сбросил евреев, что млели и горели окрест меня.
Пройдя вперед, я вступил в скотские хлевы, оставивши дымный улей «ГРАЧЕВНИКА» на волю его судьбы.
Божественное провиденье разъединило меня с окружающею толчеею. Сие, а также психическая аура личности моей – запретная предрасположенность моего темперамента, – коя предотвращала любые деянья интимности, выказываемой мне евреями, и еще, быть может, и паленье пламеней.
