Тринадцатое дитя полностью

– Кто вы такой и что вы сделали с наследным принцем? – строго спросила я, и он улыбнулся. – С тем принцем, который час назад сравнивал меня с проституткой?

Он поморщился и почесал в затылке:

– Прошу прощения за те слова. Просто… в компании офицеров я и сам говорю по-солдатски. Это получается само собой.

– Ваши слова меня не удивили, – ответила я. – Но… когда вы заговорили о тортах и мятных конфетах… Никогда бы не подумала, что вы замечаете такие вещи.

– Конечно, замечаю, – быстро проговорил он, будто смутившись. – А ты… ты получила мое письмо?

Его голос стал мягче и тише, словно он сдерживал чувство, которое был еще не готов выразить.

Если ты заставила его измениться, это не значит, что он изменился ради тебя.

– Да.

– Ты ни разу мне не написала.

В его голосе прозвучала… обида?

– Я не знала, можно ли мне писать вам, – честно призналась я. – Не знала, хотите ли вы, чтобы я вам писала.

Леопольд посмотрел мне в глаза. В его взгляде плескалась такая синь, что мое глупое сердце забилось сильнее от нелепых надежд и мечтаний.

– Для такой умной девушки и умелой целительницы ты на удивление мало знаешь о жизни.

Я не представляла, что на это ответить.

– Я часто думал о тебе, – признался Леопольд. – Там, на фронте.

– Почему? – спросила я, недоверчиво щурясь.

Он помедлил, тщательно подбирая слова:

– Раньше я никогда не был так близок к смерти. Самое близкое – когда мама… но даже тогда я не видел, как это произошло. Она уехала прокатиться верхом и не вернулась. А потом… слуги заботились о ее теле. Затем их сменили бальзамировщики. Лично мне не пришлось иметь дело с последствиями… с тем, что было после.

Я понимающе кивнула. Когда прошла эпидемия тремора, я заметила, что здесь, в столице, смерть была неприятным незваным гостем, дальним родственником, которого на дух не переносишь. Люди не знали, что делать со смертью. Они не сидели со своими усопшими. Не готовили тела к погребению, как это происходило в небольших городках и деревнях. Мертвых отправляли в похоронный дом, где их омывали и обряжали чужие люди, а живые, проводившие близких в последний путь, горевали недолго и спешили вернуться к обыденной жизни.

– Но на фронте мы все делали сами, – продолжал Леопольд. – Там не было ни слуг, ни могильщиков. – Он невесело усмехнулся. – Не хватало людей, чтобы забрать тела. Павшие так и лежали, где их настигла смерть. Рядом с нами, живыми. Нам волей-неволей пришлось заниматься… последствиями. Смерть товарищей происходила у нас на глазах и служила напоминанием, что нас всех может ждать та же участь, как бы доблестно мы ни сражались, какими бы храбрыми ни притворялись. И я часто думал, что тебе не раз доводилось видеть смерть вблизи. Я знаю… знаю, что ты хороша в своем деле… Но даже очень хороший целитель бессилен отвратить смерть.

– Да, – еле слышно прошептала я, вспоминая о смертях вблизи, о жутких мгновениях, которые предшествовали этим смертям.

– Знаешь, мне было легче, когда я думал о тебе. – Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки, придававшие ему серьезность, которой я раньше в нем не замечала. – Иногда я с тобой разговаривал. Мысленно.

– Вы со мной разговаривали?

Леопольд резко выдохнул, словно сам с трудом верил, что решился на подобную откровенность.

– Ты была моей грезой, моей мечтой, которая помогла мне продержаться. Помогла пережить окружающий ужас. Я представлял, что ты с нами. Лечишь раненых и умирающих. Перевязываешь им раны, останавливаешь кровотечение и все в таком роде. И еще представлял… что-то большее, понимаешь? – Он опять улыбнулся. – Теперь ты знаешь мой маленький секрет, и я могу умереть от стыда прямо здесь, в живой изгороди.

Я смотрела ему в глаза и пыталась понять, не было ли это шуткой. Пыталась понять, на каком месте надо смеяться. Но его взгляд был прямым и открытым, и меня это обезоружило.

– Вам не нужно смущаться.

– Я только что признался красивой девушке, о которой думал почти целый год, что я о ней думал. Как не смущаться, Хейзел?

Красивой? У меня екнуло сердце, но я сказала себе, что не стоит принимать на веру его слова. Да, Леопольд стал взрослее, серьезнее, но он оставался светским повесой и дамским угодником.

– Не нужно стыдиться, что вы стремитесь стать лучше. – Я убрала с лица прядь волос и заправила ее за ухо. – Вы изменились, и вам это только на пользу.

– Не все так считают. Я чувствую, что теперь, когда завершилась война, люди вокруг ждут, что я буду прежним беспечным принцем. Здесь, дома… гораздо легче смотреть на мир сквозь позолоченные очки, но… это утомительно – порхать по жизни, ни о чем не тревожась, понимаешь?

Я подняла бровь:

– И теперь вы тревожитесь… о тортах?

Я была рада услышать его звонкий смех.