Это было обидно и больно, но я сама в этом виновата. Я разрушила нечто хрупкое и сокровенное в наших отношениях, когда осмелилась пойти по пути, отличному от того, который он для меня предназначил. Какие бы семейные узы ни связали меня и Меррика – пусть непрочные, совершенно невероятные, – они были разорваны, и я не знала, можно ли их восстановить. Даже за всю мою долгую-долгую жизнь.
– Кажется, твой щенок еще больше подрос. – Меррик взглянул на Космоса, который носился по комнате как полоумный, радостно виляя хвостом. Космос всегда любил Меррика больше, чем меня. Мой крестный лучше чесал ему пузо.
– Не подрос. Растолстел. – Я улыбнулась, но через силу. – Здешняя повариха души в нем не чает.
– А ты… ты такая… – Он пристально посмотрел на меня, подмечая изменения, произошедшие за год.
– Усталая? – подсказала я.
– Элегантная, – заключил Меррик. – Совсем взрослая и очень красивая. Жизнь при дворе тебе подходит, Хейзел. Гораздо больше, чем жизнь в деревенской глуши.
– Именно этого ты для меня и хотел, разве нет?
Он склонил голову набок, с интересом глядя на меня.
– В тот день, когда ты передал мне свой дар, ты сказал, что я стану великой целительницей и короли будут знать мое имя и призывать только меня, если занедужат.
Уголки его рта приподнялись в горько-сладкой улыбке:
– Да, я сказал это.
– А теперь так и есть.
– Вот и хорошо.
Я поджала губы. Он хотел моего раскаяния. Он хотел, чтобы я умоляла его о прощении, как маленькая девочка, напуганная наказанием, что ждет ее за провинность. Все, что мне нужно сделать, – снова взять на себя эту роль и отыграть ее как можно искреннее. Но я больше не была испуганной маленькой девочкой – вот в чем загвоздка.
Я уставилась на свои руки. Сейчас, когда их было нечем занять, они казались чужими и неуклюжими.
– Чувствую запах торта, – наконец произнесла я, ухватившись за первую нейтральную тему, которая пришла мне на ум. – Что ты мне приготовил в этом году?
Меррик нахмурился. Он понимал, что я пытаюсь к нему подольститься.
– Ягодный торт со взбитыми сливками и глазурью из сладкого сыра, – нехотя проговорил он.
– Звучит заманчиво, – соврала я. Уж на такую мелкую любезность меня точно хватит. – Хочешь, я его разрежу? – Я подошла к столику, где стоял торт.
Меррик остался на месте, переминаясь с ноги на ногу.
– Мы действительно не собираемся поговорить о том, что случилось? – спросил он, не пытаясь подойти ближе ко мне. – О… происшествии, которое привело к отчуждению?
– К отчуждению, – эхом повторила я и взяла в руки нож и лопатку для торта.
– Я не видел тебя целый год, Хейзел.
– Я думала, ты не хотел меня видеть.
– Конечно, хотел. – Он всплеснул руками, и этот жест настолько не подходил грозному богу Устрашающего Конца, что я не сумела сдержать улыбку. – Я скучал по тебе, Хейзел, – признался он. – Ты единственная на свете, кого я… Я очень долго не виделся со своей крестницей.
– Тогда почему ты не приходил? Мне ведь неизвестно, как тебя найти.
– Я считал, тебе не хочется меня видеть. – Он почти повторил мою фразу.
Мне хотелось смеяться. Сколько я знала Меррика, он никогда не принимал во внимание мои желания. Распоряжался мной и моей жизнью по собственной прихоти, которую не удосуживался объяснить. Приходил когда вздумается, не считаясь с тем, удобно мне это или нет. Меррик определил мне судьбу еще до моего рождения и сделал так, чтобы моя жизнь продолжалась столько, сколько нужно ему.
Мне хотелось рвать и метать, накричать на него, высказать свое недовольство с громовой, бьющей наотмашь силой. Я была права. Я не сомневалась, что была права, и желала, чтобы он это понял. Чтобы признал это.
Но я чувствовала, как стремительно портится его настроение, отчего моя кровь стыла в жилах. Поэтому я сдержала свой праведный гнев. Не сказала ни слова.
– Будешь торт? – Я поставила на стол две тарелки и вновь взяла нож. – Кажется, ты опять превзошел себя.
Он тихо хмыкнул и все-таки подошел ближе.
– В этом году нет свечей, – заметила я и поморщилась от собственной глупости.
– Мне было бы неприятно смотреть, как ты их задуваешь. После того… – Он умолк и вздохнул.
Его честное признание отозвалось болью в сердце. Мы не могли продолжать в том же духе – ранить друг друга признаниями настолько острыми, что порезы от них не ощущались, пока не начинали кровоточить.
Меррик не станет меняться. Он оставался собой на протяжении бесчисленных тысячелетий. Неоспоримый. Незыблемый. Такой, как есть. Измениться предстояло мне.
Я вдавила в стол кончик ножа, оставив отметину на лакированной столешнице. Было невыносимо продолжать это притворное празднество, но где мне взять силы отбросить притворство?
– Меррик… – Я нервно сглотнула. – Я должна перед тобой извиниться.
Он резко вдохнул.
– Я никогда по-настоящему не задумывалась, как мой поступок мог отозваться в тебе. Никогда не задумывалась, чего тебе стоило получить эти свечи. Я отказалась от одного из твоих даров. Конечно, ты оскорбился.
