– Да, наверное, стоило сказать раньше… Когда я нашел тебя, Хейзел, во мне проснулся эгоизм. Я заключил сделку с богиней Священного Первоначала, и она даровала мне три свечи. Три долгих жизни с тобой.
Он издал странный страдальческий звук и отошел от стола к камину. Провел пальцем по каменной полке, погрузившись в воспоминания:
– Ждать твоего появления на свет было мукой. Я не знал, что мне делать все это время, растянувшееся в бесконечность. Я ждал и планировал. Я распланировал
Он говорил, а я рисовала в воображении эту жизнь. Как все могло бы сложиться. Как я делаю первые шаги, крепко держась за палец бога Устрашающего Конца. Он наблюдает, как я расту. Мы гуляем по залитым солнцем лугам. Играем в шашки, а потом в шахматы.
Меррик печально покачал головой и задумчиво произнес:
– Я во многом ошибся. Может, даже во всем.
Его признание разбило мне сердце.
– Представляю, каким для тебя стало разочарованием, когда на свет появилась я: кареглазая, темноволосая, в веснушках.
Он обернулся ко мне, его глаза взволнованно заблестели.
– Разочарованием? Нет, никогда. Всегда только чудом. – Он протянул руку и прикоснулся к моей щеке. – Сейчас я смотрю на тебя и думаю, кем ты могла бы стать, если бы я не навязывал тебе мечты, которые сам и сотворил.
Эти слова были ближе всего к извинению из всего, что я слышала от крестного, и я не знала, как на них реагировать. Наверное, я должна была что-то сказать, чтобы его оправдать и простить, но не нашла в себе сил облегчить его вину.
– Я не знаю, кем могла бы стать. И никогда не узнаю, – честно призналась я и улыбнулась ему. Но Меррик не улыбнулся в ответ. – Давай есть торт. – Я протянула руку, надеясь, что он подойдет и обнимет меня.
Одно объятие. Одно объятие сотрет боль, разочарование и досаду, и все будет как прежде. В нашей невероятной семье.
– Я не голоден, – заявил Меррик. Я не помнила, чтобы у него когда-нибудь был такой грустный голос. – Я… я, наверное, пойду. А ты празднуй сама, в новом доме. При дворе.
– Как ты и хотел. – Я надеялась, что эти слова доставят ему удовольствие и сгладят неприятное чувство от сегодняшнего разговора.
– Как и хотел. – Он подошел ближе и прижался сухими губами к моему лбу. – С днем рождения, Хейзел.
Он ушел прежде, чем я успела ответить, проскользнув в пустоту, созданную им самим. Я опустилась на стул, чувствуя странную боль в груди. Мне казалось, я вот-вот расплачусь, хотя слезы не имели никакого смысла.
Меррик был недоволен – и мной, и собой, и той ситуацией, в которой мы оказались, – и тут ничего не поделаешь. Я не могла унять его боль, не могла найти способ заставить его улыбнуться и забыть обо всем, что случилось плохого. Я долго ходила на цыпочках, зная о его переменчивом настроении, я старалась приносить ему радость, и только радость, а теперь чувствовала себя беспомощной неудачницей.
Я гадала, когда мы увидимся снова. Не пройдет ли еще год, прежде чем Меррик вернется ко мне. Или два, или три, или десять долгих лет. Сколько времени нужно богу, чтобы примириться со своими несовершенствами? Как долго он будет себя изводить? И что делать мне, пока я жду?
В дверь постучали, и я помчалась в прихожую в глупой надежде, что вернулся Меррик. Я уже представляла, как он стоит на пороге, смотрит с раскаянием и застенчиво улыбается. Но меня ждало горькое разочарование. В коридоре не оказалось ни души, но перед моей дверью оставили позолоченную сервировочную тележку.
На ее верхнем ярусе стоял торт на белом фарфоровом блюде. Темный квадратный торт, усыпанный кусочками грецких орехов. От него пахло гвоздикой, корицей и мускатным орехом. Пахло детством.
На торте горела единственная свеча, самая обыкновенная, простая и белая, и она неприятно напомнила мне о той, которую я отдала.
Я закатила тележку в прихожую и закрыла дверь. Я взяла вилку, лежавшую рядом с тарелкой. Меня поразило, что Леопольд распорядился испечь для меня торт. Интересно, что он сказал кухарке? Я не сомневалась, что торт будет неправильным. Не таким, каким нужно. Дворцовая кухарка наверняка добавила в тесто коричневый сахар или засахаренный имбирь, чтобы создать более изысканный вкус. Но нет. Это был самый простой, непритязательный ореховый торт, слишком деревенский для придворных трапез. Самый вкусный из всех, которые мне доводилось пробовать. И мне его подарил Леопольд.
Я представила его таким, каким он был сегодня в саду. На удивление вдумчивый и серьезный. Я вспомнила, как лучи теплого солнца освещали его лицо и оно будто сияло. Мое сердце забилось сильнее, и мне почти захотелось загадать желание. Я мечтательно улыбнулась и задула свечу.
