Мальчик и женщина выглядели измученными. С ними плохо обращались в тюрьме. Железные кандалы натерли им руки и ноги до мяса. Открытые раны гноились, к ним прилипли кусочки соломы и сора, и я не могла предположить, когда этим двоим в последний раз разрешали помыться.
Женщина увидела Бодуэна на эшафоте, издала крик отчаяния и упала на мостовую. Гвардейцам пришлось заносить ее на помост на руках.
– Нет! – закричал Бодуэн, пытаясь вырваться из крепкой хватки державших его солдат. – Отпусти их, Рене. Она ни к чему не причастна. Мой сын ни к чему не причастен!
Я задохнулась, осознав, что происходит. Мальчик и женщина, одетые в светлый лен приговоренных к смертной казни, были женой и ребенком Бодуэна.
Мой разум отказывался принимать то, что видели глаза. Семью Бодуэна держали в тюрьме несколько месяцев. А теперь вывели на эшафот.
Марниже вовсе не собирался помиловать брата. Он изначально задумал предать его смерти. А его семья…
Марниже отрывисто кивнул, отдав приказ начинать церемонию. Толпа на площади зашумела, в опального герцога и его семью полетели комья земли и остатки обеда.
Солдаты поволокли Бодуэна к плахе, заставили встать на колени и положить голову на углубление в деревянной колоде. Его кандалы пристегнули к крюкам, вбитым в помост. Герцог корчился и извивался, как дикий зверь, запертый в тесной клетке.
– Останови это безумие! Прояви к ним милосердие! Брат,
Марниже напряженно застыл, и у него на лице промелькнуло сомнение.
– Стойте! – крикнул он, стараясь перекрыть шум толпы. – Остановитесь!
Стражники замерли в ожидании новых приказов короля. Бодуэн перестал вырываться, и его лицо осветилось отчаянной надеждой.
– Смените с него кандалы. Уберите оковы.
По толпе пронесся гул замешательства, и на площади воцарилась тишина. Марниже смотрел на старшего брата, и я видела, как у него на лице отражается гамма чувств: сострадание и печаль, жалость и прощение. Он опустил глаза, словно боялся заплакать при всех, и тяжело сглотнул. Но потом поднял голову, расправил плечи, и его взгляд вспыхнул яростью и презрением.
– Пусть первым будет мальчишка. – Король возвысил голос, чтобы вся площадь услышала его страшное повеление. – Пусть его отец видит плоды собственных трудов.
– Нет, – пробормотал Леопольд так тихо, что я не была уверена, не ослышалась ли. – Не надо, папа!
Прежде чем кто-то успел возразить, остановить короля, тот ужас, что происходил у нас на глазах, вперед вышел палач, и я задохнулась.
Уверенная, что сегодня палач не понадобится, я не обращала на него внимания до этой минуты. Но теперь я его разглядела. Его широкая двухцветная рубаха развевалась на ветру, бронзовые, увешанные амулетами браслеты звенели друг о друга, мышцы на изрезанных шрамами руках напряглись, когда он поднял тяжелый топор. Я схватилась за руку Леопольда.
Берти широко замахнулся и обрушил топор на беззащитную шею сына Бодуэна.
ЛЕОПОЛЬД СЖАЛ МОЮ РУКУ и не отпускал. Ни тогда, когда топор опустился с такой стремительной силой, что нам было слышно, как он рассек воздух и с поразительной точностью ударил в цель – поперек шеи мальчика, осужденного без вины. Ни тогда, когда Беллатриса придушенно вскрикнула и побледнела как смерть. Ни тогда, когда кровь жены Бодуэна хлынула из перерубленной шеи и забрызгала лицо моего брата, окропив его страшным, нечистым крещением. Ни тогда, когда толпа взорвалась криками бурного ликования. Все это время Леопольд крепко держал меня за руку.
В храмах зазвонили колокола. Начались всеобщие торжества по случаю гибели семьи, угрожавшей привычному укладу жизни Шатолеру.
Голова Бодуэна скатилась с края платформы и присоединилась к отрубленным головам его жены и сына, лежавшим на мостовой. Я знала, что они больше не видят, не чувствуют, знала, что их уже нет, но в тот миг я готова была поклясться, что мертвые глаза жены впились в меня острым и обвиняющим взглядом. Она знала, что это моя вина. Я решила спасти короля, и теперь эти трое мертвы.
Вот тогда я отпустила руку Леопольда. Я разжала пальцы и прикрыла ладонью рот, стараясь сдержать подступающую тошноту. Я отвернулась от окровавленной плахи, от Леопольда, от пронзительных, жгучих глаз трех голов, отделенных от тел, и бросилась прочь из королевской ложи.
