Взмахнув рукой, он вынул из воздуха серебряный колпачок на сверкающей длинной ручке.
– А теперь знаешь. – Меррик протянул мне гасильник. – Сделай правильный выбор.
Ручка гасильника была теплой, будто только что вышла из-под молота кузнеца. Я наблюдала, как пламя Кирона пляшет на кончике фитиля, извивается и тянется ко мне. Оно умоляло не трогать его, не тушить. Умоляло не слушать Меррика.
Я подумала о Кироне, который лежал на операционном столе в моем доме. Спящий, живой. Он что-то почувствует?
Я обвела взглядом свечи, ослабленные и готовые упасть. Из-за меня этим жизням
– Прости меня, – прошептала я и накрыла пламя серебряным колпачком, затушив жизнь Кирона и свои надежды.
РОЗОВЫЙ ЗВЕЗДНЫЙ СВЕТ лился в окошко над кухонной раковиной. Я закрыла глаза, перевернулась на другой бок и закуталась в одеяло, пытаясь вернуться обратно в сон. Это был дивный сон. Один из лучших за последние месяцы.
Я находилась в Алетуа. Вместе с Кироном, живым и здоровым. Мы разговаривали, смеялись и целовались. Множество поцелуев, множество мгновений, когда мое сердце трепетало от счастья. Я снова чувствовала себя собой. Радостной и полной надежды. Он открыл рот и хотел что-то сказать, но я проснулась.
Я старалась ухватиться за ускользающий сон, за свет в глазах Кирона, за ощущение его объятий, но тщетно. Что-то в комнате привлекло мое внимание, разум полностью очнулся и не желал возвращаться в сон. Мне никогда не узнать, что собирался сказать Кирон. Горе захлестнуло меня с новой силой, заставляя оплакивать еще одну частичку Кирона, которой у меня не будет.
К кровати подошел Космос, тоже проснувшийся и готовый играть. Радостно виляя хвостом, он лизнул мою руку и опрокинул стопку книг.
Когда Меррик вывел меня из пещеры со свечами, то перенес меня домой. Не в Алетуа, где воспоминания были бы слишком болезненными, а в мой маленький дом в Междуместье.
Там все осталось таким же, как прежде. И теперь дом в пограничном пространстве стал для меня местом покоя и скорби. Местом, где мне предстояло понять, как смириться с уходом Кирона. Осмыслить то, что я узнала в пещере свечей, и решить, чего я хочу от крошечного мгновения моей жизни.
Каким бы горестным и угнетающим ни представлялось сейчас настоящее, как бы ни болело мое разбитое сердце, как бы я ни кляла злую судьбу, отобравшую у меня самое дорогое, я понимала, что это лишь мгновение. Одно мгновение. Один краткий миг жизни, которой назначено быть необычно долгой.
Я старательно гнала прочь мысли о двух незажженных свечах, пыталась отвлечься, гуляя с Космосом по лесу розовых деревьев, который разросся за время моего отсутствия. Я приводила в порядок заброшенный аптекарский сад и читала новые книги, собранные для меня Мерриком. Но не сумела избавиться от воспоминаний о тех свечах.
Они лежали на постаменте в странной пещере, простые и непримечательные на вид. Пара свечей. Но то, что они собой представляли… уму непостижимо.
Три жизни. Меррик подарил мне три жизни. Три долгие жизни, если судить по размеру свечей.
Я чувствовала себя уставшей, лишь пытаясь представить, что буду делать эти долгие годы. Как люди заполняют время жизни?
Учатся ремеслу и оттачивают мастерство. Это я уже сделала. Влюбляются, создают семьи. Для меня это невозможно. Ни о каких отношениях, платонических или нет, не могло быть и речи. После Кирона мое сердце разбито на мелкие кусочки. Я не хотела пройти через эту боль снова. И еще раз, и еще. Вновь и вновь.
Я боялась думать, что всех живущих сейчас – какими бы молодыми, здоровыми и сильными они ни были, – не будет в живых, когда придет мой срок уходить. Сколько поколений сменится на моих глазах? Почему Меррик не создал еще кого-то, подобного мне? Человека, с которым я могла бы прожить неестественно долгую жизнь?
– Почему я? – шептала я в темноту в те ужасные ночи, когда тревога стучала в висках и сердце бешено колотилось в груди, не давая спать. – Почему Меррик выбрал меня, почему взвалил на меня такой груз? Для чего это? Каково мое предназначение?
Я хотела задать ему эти вопросы и добиться ответов, но Меррик редко заглядывал ко мне в Междуместье и никогда не задерживался надолго. Он уклонялся от серьезных разговоров, поддерживая легкий, шутливый тон, будто, обсыпая меня шутками, мог развеять мою печаль.
Мои страдания терзали и его. Он приходил на послеобеденный чай или ужин на свежем воздухе, на глупые праздники, призванные поднять мне настроение, и всегда – на мои дни рождения.
Я пробыла в Междуместье два года, и утром на следующий день после моего восемнадцатого дня рождения, пока я лежала в постели, пытаясь ухватиться за ускользающий сон о Кироне, я кое-что поняла.
