– Вон отсюда! Все вон! – приказал Алоизий, махнув рукой стражникам у двери.
Марниже упал на колени, сотрясаясь в рыданиях. Чем сильнее он рыдал, тем больше золотницы собиралось у него на лице. Она текла по щекам, как бронзовые слезы.
Я решила, что Алоизий выгонял стражников, но они шагнули ко мне и, скрестив алебарды, стали оттеснять меня от короля.
– Что вы делаете? Ему нужна помощь! – закричала я, когда меня вытолкали в коридор и захлопнули дверь. Я услышала, как щелкнул замок.
– ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?
Я резко проснулась и чуть не упала. Когда меня выгнали из королевских покоев, я растерялась, не зная, что предпринять. С одной стороны, мне хотелось остаться поблизости – на всякий случай. Вдруг я снова понадоблюсь. С другой стороны, ужасно хотелось спать. Единственное, что удержало меня от того, чтобы вернуться в свою комнату, – понимание, что без провожатых я не найду туда путь.
Похоже, я задремала, прислонившись к колонне. Как долго я так простояла? По ощущениям, была глубокая ночь, но в коридоре без окон, где черный мрамор и сотни горящих свечей, время суток нельзя было определить. У меня затекла шея, и я чувствовала себя до невозможности грязной.
Человек, чей голос меня разбудил, стоял чуть поодаль и смотрел на меня со скептической улыбкой. Я поняла, кто это, и у меня в жилах застыла кровь. Он стал старше, но я узнала бы его где угодно. Принц Леопольд.
Несмотря на заметное сходство с молодым королем Марниже на портрете, его лицо было тоньше, черты более резкими и угловатыми, а золотистые волосы, уложенные в нелепые пышные локоны, темнее, чем у отца. Я почувствовала, как во мне закипает раздражение.
– Так что? – сказал он. – Я задал вопрос. Ты не собираешься отвечать?
Я помедлила, пытаясь вспомнить вопрос.
– Ты глухая? В последнее время отец увлекается странностями, но глухих у него еще не было. И почему ты не с ним? – Он указал на закрытую дверь королевских покоев.
– Я не глухая, – рявкнула я и добавила слабым голосом: – Ваше величество.
Надо ли сделать перед ним реверанс? Или реверанс только для короля?
– Ваше высочество, – поправил меня принц, но рассеянно, словно его нисколько не беспокоила моя оплошность.
Судя по его виду, его вообще мало что беспокоило. Его зрачки были расширены до такой степени, что вся радужка стала черной, и он болезненно щурился, будто свет свечей резал ему глаза. Его кожа казалась влажной и липкой, как бывает при повышенной температуре, и мне подумалось, что температурой и объясняется его лихорадочный румянец.
Принц огляделся по сторонам и достал из кармана позолоченный портсигар с папиросами. Он предложил мне и, когда я отказалась, пожал плечами и закурил.
– Любимые мамины папиросы. Сегодня вечером я особенно сильно по ней заскучал. – Он сделал длинную затяжку и медленно выдохнул дым. Дым был странного зеленоватого цвета и не пах табаком. – Так если ты не новая шлюшка моего отца, то что забыла у двери в его покои?
Я почувствовала, как вспыхнули мои щеки. Мне стало неловко и стыдно, как в тот день в Рубуле.
– Я целительница. Меня вызвали, чтобы…
– Ах да. – Леопольд выдохнул еще струйку дыма. На этот раз он был густо-лиловым. – Крестница бога Устрашающего Конца. – Он смерил меня оценивающим взглядом. – Ты очень молодо выглядишь. Ты и вправду умеешь лечить?
Я уставилась на него, не зная, как ответить. Он сполз по стене и уселся на ковер, раскинув в стороны длинные ноги. Его догоревшая папироса испустила тонкий завиток синего дыма.
– Кошмарные папиросы. Ты правильно сделала, что отказалась.
– Если они такие ужасные, зачем вы их курите?
Он пожал плечами:
– Наверное, мне тоскливо. Грусть-тоска и глупая сентиментальность. Я подумал, что они меня развеселят.
– Развеселили?
Он хохотнул и похлопал рукой по ковру, приглашая меня присесть рядом.
– Конечно, нет.
Я опустилась на пол, и мое тело немедленно вспомнило каждую кочку и выбоину на разбитой дороге.
– Мне очень жаль, что ее больше нет с нами.
Он дернул плечом:
– Да, да. Королевство скорбит и печалится. Все постоянно твердят об этом, изливая неизбывное горе на нас, тех, кто действительно ее знал.
Я изумленно уставилась на него, не зная, что думать. Леопольд открылся мне с неожиданной стороны, и я растерялась. Как легко было бы предположить, что он все тот же ужасный мальчишка, избалованный, всегда добивающийся своего, принуждая всех подчиняться его капризам. Но папиросы, какими бы скверными они ни оказались, заставили меня задуматься.
Он горевал, в этом я не сомневалась, и мне было хорошо известно, как горе меняет людей.
– Так что, юная целительница, – сказал он, – какие будут прогнозы? Скоро ли я унаследую трон?
– Я… честно сказать, понятия не имею.
Мне не дали времени, чтобы проверить, излечима ли эта болезнь или короля уже не спасти.
Леопольд достал еще одну папиросу, но не закурил.
