– Говорят, что, когда золото иссякает… когда человек очищается от всех грехов… настает искупление. Золотница темнеет, сначала до цвета бронзы и ржавчины… когда смешивается с кровью… и под конец становится черной как ночь. Она делается еще гуще и разрывает плоть, пробиваясь наружу. Должно быть, это больно. Тут был лакей, и он…
– Мне уже известно, – перебила я, не желая снова выслушивать эту страшную историю.
Кажется, он огорчился, что я не дала ему рассказать.
– Да? Ну ладно. Когда искупление подходит к концу, начинается последний припадок дрожи, и… – Леопольд затрясся, изображая припадок, а потом резко замер. – И тогда все. – Он громко хлопнул в ладоши. – Все кончено.
– Значит, они все мертвы? – спросила я, не представляя, будет ли продолжение у этого спектакля.
– Безусловно.
Я обдумала его слова, благодарная за информацию, пусть и представленную в шутовском исполнении.
– И когда золото начинает темнеть… сколько времени остается до последнего приступа? – уточнила я.
Леопольд пожал плечами:
– Не знаю. Я сам не видел. А почему… – Его глаза вспыхнули пониманием, а лицо помрачнело. – У отца началось кровотечение?
– Думаю, да.
Леопольд привалился спиной к стене и поморщился:
– Значит, времени остается не много. – Он повернулся ко мне, но его взгляд был отрешенным, словно он смотрел в будущее, незримое для меня. Он выглядел так, будто его сейчас вырвет. – Скажи, юная целительница, – задумчиво проговорил принц, – как думаешь, хорошо ли я буду смотреться с короной на голове?
Я слабо улыбнулась:
– Надеюсь, мы еще долго этого не узнаем, ваше высочество.
Он вздохнул, похоже довольный ответом, и закрыл глаза. Я заметила, что у него на ресницах заблестели слезы, и отвела взгляд, давая ему возможность побыть наедине со своими переживаниями. Не прошло и года с тех пор, как он похоронил мать, а теперь ему надо свыкнуться с мыслью, что, возможно, совсем скоро он останется и без отца, и тогда в его жизни все изменится. Это и правда невыносимо тяжелый груз.
Леопольд что-то пробормотал, но так тихо, что я не расслышала слов. Я хотела наклониться поближе, но передумала. Наверное, он молился Благодати или богине Священного Первоначала, просил сохранить жизнь отцу, просил для себя силы, стойкости и удачи, если ему все же придется взойти на престол. Кто знает, о чем молятся принцы?
Леопольд потянулся, сел боком к стене и прижался к ней лбом. Он почти засыпал, но его губы все еще шевелились, и я услышала, что он говорил.
– Весь трясется бедный малый, золотница черной стала, – тихо напевал он себе под нос. – Принц рыдает день и ночь, королю уж не помочь. Короля уж не вернуть, он ушел в последний путь.
САД БЫЛ ЧЕРНЫМ. Нет. Не совсем черным. Оттенки полуночи, глубокая синь и насыщенные сливовые тона, сливались с обсидианом и ониксом, создавая фантастический цвет. Больше чем черный. Как если смотреть на темную изнанку век, пытаясь уснуть. Но здесь сон был невозможен.
Музыка билась как пульс в густом влажном воздухе. Виолончели и контрабасы. Мелодия накатывала волнами и отдавалась у меня в груди. Она заполнила мое тело, пока оно не зазвенело от напряжения, пока у меня не осталось других ощущений, кроме смутного осознания себя и окружающей черноты. Которая не была чернотой.
Я чувствовала, что я здесь не одна. Что вокруг много людей, пусть я их не вижу.
Вспышки света вырывались из темноты, как воспоминания о чем-то далеком. Сверкающие блики. Придворные дамы и кавалеры в мерцающих масках, скользящие между стволами фигурно подстриженных деревьев. Золотые крылья и черные кружева. Горы икры и багровый тюль. Бокалы с шампанским и бархатные мушки. Мне еще никогда не доводилось бывать на балу. Это было роскошно. Упоительно.
У меня кружилась голова. Я опьянела, хотя не выпила ни капли шампанского. Я танцевала, кружась в благоуханной ночи, как жрица на празднестве в честь бога Раздора. Я и не подозревала, что во мне столько легкости и струящейся грации.
Я танцевала и не могла остановиться. Это было неописуемо и соблазнительно. Мне хотелось запрокинуть голову к небу и отдаться музыке. Так я и сделала. Я кружилась, кружилась, кружилась. Извивалась, выделывая причудливые движения и стараясь не отставать от других танцующих. Мы двигались в восхитительном исступлении, будто все сошли с ума, следуя ритму, который бился в наших телах как барабанная дробь.
Чьи-то руки передавали меня по кругу, вели по замысловатым шагам незнакомого танца. Я не видела лиц своих партнеров, только чувствовала их жаркие ладони и прикосновения бархатных лацканов. В какой-то момент я увидела свое отражение в большом зеркале, висевшем между изогнутыми ветвями огромного дуба, и застыла на месте.
