Прижавшись щекой к груди короля, я ждала, что произойдет дальше. Будет ли больно? Почувствую ли я, как Меррик зажигает мою вторую свечу от первой? В голове кружились сотни вопросов. Мозг задыхался от нехватки крови.
Я закрыла глаза и танцевала с королем Марниже, пока из меня вытекали последние капли жизни.
Он закружил меня с неожиданной силой. Я открыла глаза и увидела, что уже не король, а Меррик держит меня в объятиях, возвышаясь надо мной темной тенью. Его черты исказились будто от боли. По щекам текли черные слезы. Они падали мне на платье, окрашивая красный атлас в черный цвет.
Мое сердце бешено колотилось, пытаясь качать ту кровь, что еще оставалась во мне. Почему у меня почти не осталось крови? Что-то не так. Моя вторая свеча не зажглась. Это не новое начало. Это… конец.
Меня бил озноб, хотя щеки горели от жара. Я тряслась и не могла унять дрожь. Мои поры сочились черной слизью, густой и вязкой. Ее становилось все больше, она разрывала меня изнутри, пытаясь пробиться наружу. Она была чернее ночи, чернее, чем лик моего крестного. Чернее, чем его слезы.
Она была неотвратимой и бесконечной. Она грозила меня поглотить, сколько бы жизней-свечей у меня ни оставалось.
Я закрыла глаза, готовясь принять неизбежную смерть. Я словно падала в темный тоннель, и голос Меррика, полный беспомощной ярости, несся мне вслед гулким эхом:
– Что ты наделала?!
Я РЕЗКО ПРОСНУЛАСЬ, ХВАТАЯ ртом воздух и дергая ногами, запутавшимися в простынях. Я не могла встать, придавленная к постели невидимым грузом, будто приснившийся мне кошмар последовал за мной в явь.
Вокруг было темно и ничего не видно, но я смутно помнила, что вернулась из Междуместья, и меня отвезли во дворец.
Я нащупала коробок, чиркнула спичкой и… вздрогнула, подавив крик. Крошечный язычок пламени высветил из темноты лицо Кирона в нескольких дюймах от моего.
Его мутные мертвые глаза таращились на меня. В его взгляде не читалось узнавания. Там зияла лишь пустота. Его нос сгнил, на его месте осталась рваная дыра, из которой торчали обломки серого хряща. А его рот… Он был слишком широким, большим и без губ. Нижняя челюсть отвисла, и теперь рот походил на круглую пасть миноги, а потом Кирон внезапно подался вперед и прижался этим миножьим ртом к моему горлу, не кусая, не раздирая его, а будто засасывая в себя мою кожу.
Я попыталась его оттолкнуть, но напрасно – я не могла прикоснуться к призракам, хотя они, как оказалось, могли прикоснуться ко мне, – спичка погасла, и комната вновь погрузилась в темноту. Я услышала скрип кровати. Это Кирон забрался на постель и навалился на меня сверху. Из сумрака проступили еще четыре фигуры, и я с ужасом поняла, что все призраки были здесь. Они нашли брешь в соляном заграждении – Алоизий сказал правду, во дворце слишком много дверей, слишком много порогов, – пробрались по лабиринту залов и коридоров и разыскали меня.
Я извивалась, чувствуя давление их мертвых губ. Они присосались ко мне, как пиявки, и вытягивали из меня то, что я у них отняла.
И неважно, что я выполняла чужую волю – волю отметившей их смерти, – что все делалось с разрешения моего крестного, что я выполняла предназначение, определенное мне богом. Каждый из призраков был жертвой убийства. И хотя я старалась подарить им легкую и чистую смерть, последние мгновения их жизни были наполнены страхом, смятением и возмущением. Каждому умирающему всегда хочется
Еще одна минута дыхания. Еще одна минута, чтобы вспомнить то хорошее, что было в жизни. Еще одна надежда волшебным образом отменить происходящее. Еще, еще и еще.
Вот почему даже в смерти призраки преследовали меня. Они охотились за моими воспоминаниями о них. Некоторым – солдату и пекарю – досталось не так уж и много. Но мама. Папа. А теперь и Кирон. Они вытягивали из меня мысли о них, как лекарь вытаскивает подкожного червя, очень медленно, дюйм за дюймом. Мне казалось, я попала в паутину. Позже, когда все закончилось, я еще много часов ощущала на коже липкие нити.
Призраки заставали меня врасплох несколько раз, но каждое их нападение было жестоким. Я заново переживала воспоминания об их последних минутах, вновь наблюдала их смерть, ужас, боль. Особенно тяжело умирал папа. И Кирон… Я не знала, какими были последние мгновения его жизни. Я спряталась в Междуместье, когда убила его, погасив свечу. Какие воспоминания он тянул из меня?
Я хотела подняться с кровати. У меня в сумке лежал пузырек с солью. Как раз для таких случаев, когда я отвлекалась. Когда думала, что мне ничего не грозит.
