– Ты должен дать слово, что никому не расскажешь, но… король не просто скорбит, – еле слышно произнесла я. – Он болен.
Лицо Берти просветлело.
– Так вот почему ты сейчас при дворе! Ты приехала вылечить короля? Ах, Хейзел. Удача благоволит Марниже! Какое блаженство! Какая радость!
Его пальцы сплелись с моими и стиснули их до боли. Мне захотелось вырвать у него руку и отодвинуться подальше. Его пылкое благоговение перед богами граничило с манией. В этом неистово набожном послушнике было невозможно разглядеть прежнего Берти.
– Объясни ему, что он нужен народу. Что его подданные ждут его возвращения. Пусть он исполнит свой долг, и тогда…
– Все не так просто.
Его улыбка стала печальной.
– Я понимаю, ты знаешь, что делать, но…
– У короля тремор, – прошептала я, заставив брата замолчать. – От этого нет лекарства.
– И все же, – упорствовал он. –
Я уставилась на свои руки. Руки, убившие стольких людей. Руки, которым предназначено убить короля.
– Да… но он очень болен…
В комнате воцарилась тишина. Она расползалась по каменным стенам, заполняла пространство, искажала его и пятнала, как чернила, пролитые в таз с водой. И эту воду уже не очистить.
– Ты сдалась? – спросил Берти, и в его голосе слышалось обвинение.
– Это трудно объяснить.
– А ты попробуй, – сказал он, прищурившись. – Попробуй объяснить, почему тебе хочется, чтобы трон занял варвар, обагривший руки кровью стольких людей. Слабых женщин.
– Мне не хочется, чтобы Бодуэн занял трон, – возразила я, ощетинившись.
– Но так и будет, если ты дашь королю умереть.
– Я
Берти невесело усмехнулся:
– Еще один дивный выбор. Леопольд ничего не смыслит в управлении страной. Он должен вести войска в бой, сражаться со своим дядей, удерживать фронт, а где он сейчас?
Мой брат сказал правду, и все-таки не совсем.
– Его мать умерла меньше года назад. Его отец тяжело болен.
– Так вылечи его отца! – Берти почти кричал. Его голос разносился по залу яростным эхом. – Ты должна найти лекарство, Хейзел, – произнес он тише. – Если король умрет, страна погрузится в хаос.
Когда он умрет, мысленно поправила я. Когда я его убью. Мой взгляд уперся во фреску с Разделенными богами.
– Мне пора, – сказала я.
Мне вдруг захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Как можно дальше от брата.
– Во дворец? – рассеянно спросил он, и я заметила, что он тоже смотрит на фреску. – Чтобы найти лекарство и спасти короля?
Я пожала плечами, чувствуя невероятную усталость. У меня не осталось сил для объяснений.
Он облизнул рассеченные губы, его тело напряглось от нерастраченной энергии. Он походил на большого кота, готового наброситься на добычу.
– Перед тем как уйти, тебе следует испросить благословения богов. Помощь свыше будет нелишней.
– Да, – согласилась я, но мой голос звучал бесцветно и пусто.
Берти прикоснулся к бронзовой трубке, висящей на его ожерелье, и я подумала, что сейчас он приложит ее к моему лбу и прочитает молитву братства Излома. Но он поднес трубку к губам.
– Благодать благоволит смелым, – пробормотал он и дунул в нее, как в свисток.
ОТ ЭТОГО ЗВУКА у меня заломило зубы. Он был громче любого свиста, созданного в мире смертных. Такой жуткий свист могли сотворить только боги. Он был таким неправильным и неестественным, что у меня заболели уши. Я зажала их руками, но ощущала, как звук отдается во всем теле. От него кровь стыла в жилах. Когда свист затих, я осмелилась опустить руки.
– Что это было?
– Тебе нужно благословение, – спокойно ответил Берти.
Он повернулся ко мне, его широко распахнутые глаза светились. Он выглядел опьяненным, одержимым силой, превышающей земные пределы. Он выглядел безумным.
– И кто же, как не Благодать, даст тебе благословение?
– Ты призвал Разделенных богов? – в ужасе прошептала я. – Ты можешь их вызвать?
Берти вытянул перед собой покрытые шрамами руки, словно это и был ответ.
– О, малышка смертная, мы снова встретились. – Два голоса, объединенные в один, доносились из дальнего угла комнаты, где сгустились тени. Темные и неестественные в солнечный день.
Потом тени двинулись, и Разделенные боги вышли на свет. Я нахмурила брови.
– Мое почтение, Благодать, Раздор.
В последний раз я видела их, когда мне было двенадцать лет, и убедилась, что они совершенно не изменились. Да и с чего им меняться? Это бессмертные боги, нестареющие и вечные. И все-таки на их лице лежала едва уловимая печать перемен. Их глаза, лишенные радужек и зрачков, стали полнее и тяжелее от неподъемного груза собранных ими знаний.
