Видимо, обаяние Леопольда действовало на всех, кто находился рядом с ним. После нескольких минут общения с ним я почувствовала себя более остроумной и утонченной, чем когда-либо. Я сомневалась, что он вытащил на свет мое лучшее «я» – к моему язвительному замечанию прибавилось чувство легкого превосходства над Марго, но сейчас это было забавно.
– Я не доверяю людям, которые говорят от имени высших сил, – признался он. – Она передает послания от всеблагой богини, которую никто из нас, простых смертных, недостоин увидеть. Ты видела ее? – внезапно спросил он.
– Кого?
– Богиню Священного Первоначала. Во всем ее лучезарном великолепии, повергающем людей в благоговейный трепет.
– Нет, не видела, – призналась я.
– Вот… даже крестница бога Устрашающего Конца не встречала великую богиню. А Марго да. Как она
– Ах, ваше высочество, – очень серьезно произнесла я. – Луна – это сдобная булка.
В уголках его глаз появились морщинки смеха.
– Но ты понимаешь, к чему я клоню. Отец слушает ее, и она забивает ему голову так называемыми пророчествами. У нее больше власти, чем думают остальные. Она выставляет себя скромной благоговейной послушницей, с ног до головы укутанной в храмовые одеяния, но то, что она нашептывает отцу, воспринимается как божественное откровение. Он может завтра издать закон о том, что луна сделана из ржаного хлеба, и мы лишимся лучших бутербродов.
Хотя он привел этот пример в качестве шутливого аргумента, за легким тоном его слов скрывалась серьезная озабоченность, и я подумала: есть ли способ проверить пророчества Марго, подтвердить, что они исходят из горнего мира?
В памяти всплыл черный череп, покрывавший лицо короля. Я чувствовала связь между видениями Марго и моим призванием. Возможно, мы действительно были лишь пешками на игральной доске, созданной богами. И был ли способ использовать наши дары в личных целях? Если я нарушала приказы Меррика, он всегда знал об этом. Наверняка то же происходит между Марго и богиней Священного Первоначала.
– По ее настоянию меня привезли во дворец, – сказала я, чувствуя себя виноватой из-за того, что плохо думаю о прорицательнице, которая сейчас не могла защитить себя, не находясь с нами. – Что в этом плохого? Если, конечно, вы не причисляете меня к сообщницам, посвященным в ее хитрые планы.
Леопольд задумался.
– По крайней мере, ты выполняешь свою работу. Твои руки знают, что делать, а голова хранит эти скучные и сложные знания. Я не понимаю, как у тебя получается.
– За завтраком вы назвали меня шарлатанкой, – едко напомнила я.
Ему хватило такта пристыженно опустить взгляд:
– После ночи с этими папиросами я сам не свой.
– Тогда, возможно, вам следует прекратить их курить.
– Да, пожалуй, – неожиданно легко согласился он. – Кстати, я тебя узнал. Не утром за завтраком, а вчера вечером. Твои веснушки.
Он замолчал, и мне осталось только догадываться, что он имел в виду. Леопольд вздохнул и неловко заерзал на сиденье:
– Мне жаль, что я бросил в тебя монеты. В тот день, на улице.
Я ошеломленно молчала. Он взмахнул рукой, и у него по щекам от смущения расползлись красные пятна.
– Ты, наверное, не помнишь. Ничего страшного.
– Вы и правда думаете, что у меня настолько насыщенная и интересная жизнь, что я могу позабыть, как наследный принц Мартисьена высмеял мои веснушки и швырнул в меня горсть монет, а потом я едва не оказалась растоптана добрыми горожанами, которые дрались за золото?
Принц ковырял ноготь. Я никогда бы не подумала, что он способен на такое явное проявление нервозности. Если человек нервничает, значит, он ощущает себя неловко. А это происходит, когда он понимает, что не прав. Я вдруг подумала, что Леопольд наверняка никогда в жизни не признавал своей неправоты.
– Я… – начал он и смущенно замолчал. – Я глубоко сожалею. О монетах и об оскорблении. На самом деле… – Леопольд вздохнул. – Мне нравятся твои веснушки.
– Нравятся… мои веснушки? – Мне хотелось смеяться.
– Они тебе очень идут. Придают характер, выделяют из толпы.
– Рада, что они вам нравятся, – сказала я. – Мне всегда хотелось от них избавиться.
Карета загрохотала по подъемному мосту и остановилась перед дворцовыми воротами в ожидании, когда их откроют.
– У меня тоже было… что-то подобное, – признался Леопольд и указал на шею под мочкой уха. – Родинка. Не очень большая, но ярко-розовая. Родители решили, что ее надо убрать.
– Убрать? – удивленно переспросила я. – Это родинка. Как ее можно убрать?
– Подальше, – рассмеялся он. – Как можно дальше, чтобы она никогда не вернулась и не посмела побеспокоить мое королевское высочество. Не помню, что делали лекари, когда пытались ее удалить, но Беллатриса знает. Она рассказывала мне о жутких мазях, лосьонах и прижиганиях.
